Цена перемен - Юлия Арниева

Мальчишка молчал, уткнув взгляд в землю.

— А это нашлось при нём. — Дик вытащил из-за пазухи и подал мне ремённую пращу — самодельную, из двух кожаных шнуров и потемневшего от пота ложа. Самая обычная вещь, какая найдётся у каждого второго пастушонка в нашей округе. — И вот ещё.

На его широкой ладони лежала монета. Шестипенсовик. Совершенно новый, ещё не потертый в обращениях.

Я посмотрела на блестящую монету, затем на мальчишку. Ребёнок, у которого бечёвка вместо пояса и руки в ссадинах и грязи, не подбирает такие деньги на дороге.

— Говори, — сказал Дик и слегка подтолкнул его в спину. — Её милость спрашивает.

Её милость ещё ни о чём не спрашивала, но перечить Дику мальчишка не решился. Он шмыгнул носом, метнул на меня быстрый, испытывающий взгляд из-под спутанных волос — так смотрят дети, привыкшие к побоям куда больше, чем к разговорам, — и выговорил, снова уставившись в землю:

— Дядька дал шесть пенсов. Чтобы я камнем в лошадь запустил. Не в вас, — прибавил он поспешно и, кажется, вполне искренне. — Только в лошадь. Сказал, когда гнедая поравняется со старой ивой, бей в круп. Сказал, проказа такая. Мол, миледи — ведьма, ей ничего не сделается, а лошадь лишь почешется.

— Ведьма? — повторила я.

— Ну да. — Мальчишка снова шмыгнул носом. — Вы же мертвую воду в канале оживлять взялись. У нас в деревне все так говорят.

— Что за дядька? Как он выглядел?

Мальчишка наморщил лоб с видимым усердием:

— Обыкновенный. Не старый и не молодой. Не толстый. Сюртук на нём был тёмный, шляпа. Борода… нет, бороды не было. — Он ненадолго задумался и добавил единственное, в чём казался уверен твердо: — Не из наших он. Я всех знаю — и наших, и мельничных, и тех, что за рекой живут. Всех в лицо помню, а этого сроду не видал. И говорил он не по-нашему. Слова-то наши, да ломал их не по-здешнему. У нас так не говорят.

Не старый, не молодой, не толстый, без бороды, в тёмном сюртуке. Под такое описание подходила едва ли не половина мужчин во всей Англии. Человек, дававший инструкции мальчишке, явно знал, что именно запоминают дети и о чём они не смогут рассказать при всём желании. Ни лица, ни коня, ни имени. Шестипенсовик, старая ива и слово «ведьма» — вот и весь след.

— Где ты живёшь? — спросила я.

Мальчишка вскинулся, и впервые за весь разговор в его глазах появился застарелый страх.

— А что же… — Голос у него сел. — Жаловаться дядьке моему будете, да?

Он сказал это так, что стало ясно: из всех бед этого дня — погоня, чужой всадник, пойманная рука, её милость в графской карете — самой страшной ему представлялась именно эта.

— Показывай дорогу, — сказала я и повернулась к Норту: — Мальчика в карету.

Двор его дядьки ютился на краю деревни, возле самого пастбища: покосившийся дом под старой соломой, хлев, куча навоза у дверей и тощая собака на цепи, которая облаяла нас без всякого усердия, лишь по обязанности. Хозяин вышел на стук копыт — плотный фермер лет сорока, в кожаном жилете поверх суконной рубахи, с лицом, на котором подозрительность боролась с подобострастием и обе побеждали попеременно. Увидев карету с гербом, он сдёрнул шляпу; увидав мальчишку, спускавшегося с подножки под рукой Норта, — побагровел.

— Ах ты… — Он шагнул вперёд, и рука его поднялась раньше всякой мысли, привычно, как поднимают кнут. — Что натворил, паршивец⁈ Простите, ваша милость, простите великодушно — что он натворил-то⁈ Я ведь говорил, я ведь чуял!..

Мальчишка привычно втянул голову в плечи. Он даже не попытался закрыться или отступить — только замер, уткнувшись взглядом в землю, и вздрагивал при каждом взмахе дядькиной руки, даже когда та указывала в сторону.

— Ничего он не натворил такого, за что отвечал бы перед вами, — сказала я, и фермер осёкся на полуслове. — Я желаю знать, кто он вам.

— Племянник, ваша милость. Сестры покойной сын. — Мужик замял шляпу в кулаке, и слова из него посыпались скороговоркой, заученной, видно, на случай любых расспросов: — Сестра моя прошлым летом померла, в самую жатву, а муж её и того раньше — от горячки, третий год пошёл. Ну я и взял сироту, по доброте душевной взял, ваша милость, кто же ещё возьмёт. А управы на него никакой: со двора бегает, при овцах засыпает, на днях вот кувшин расколотил. Один убыток от него да лишний рот. Свои-то вон — утешение для родителей, а этот… — он махнул рукой в сторону мальчишки, и тот снова вздрогнул, — этот весь в отца, бродяжья кровь.

Я слушала, смотрела на вздрагивающего при каждом движении ребёнка, на его куртку с чужого плеча, на бечёвку вместо пояса, на сбитые, давно малые ему башмаки — рядом с добротными кожаными сапогами дядьки, — и приняла решение.

— Мне в замке нужен мальчик в услужение, — сказала я. — Расторопный, глазастый и привычный к работе. Я заберу вашего племянника.

Дядька замер с открытым ртом. По его лицу, как тени по воде, прошли одно за другим изумление, недоверие и — быстрее всего прочего — расчёт.

— В замок… — выдохнул он. И вдруг просиял: — Ваша милость! Так это… зачем же этого-то? Этот ведь непутёвый, говорю же — бродяжья кровь! У меня свои двое, вот уж парни — крепкие, справные! Джон! Питер! А ну сюда, живо!

Из дома, толкаясь в дверях, выскочили двое — лет девяти и одиннадцати, оба в добротных куртках, чулках и башмаках, упитанные, румяные, со следами обеда на щеках. Их выстроили передо мной, как жеребят на ярмарке; старший поклонился с намуштрованной ловкостью, младший уставился на карету.

— Вот, взгляните, ваша милость! Старший грамоте обучен, отец Дуглас хвалит! Крепкие, послушные, к любой работе приучены…

Служба в господском доме — я это прекрасно понимала — была для такой семьи редкой удачей, счастливым билетом: сытость, содержание, верное будущее. И своих сыновей он подсовывал под эту удачу с той же простодушной жадностью, с какой отталкивал от неё чужого.

— Нет, — сказала я. — Мне нужен этот.

— Да на что же он вам сдался⁈ — вырвалось у фермера от чистого