Цена перемен - Юлия Арниева

Склад, которому предстояло стать заводом — пока лишь пробным, на один пресс, — стоял в лесах, и я бывала там через день.

Шарлотта оказалась незаменима: она вела переписку, счета и артельные ведомости такой хваткой, что подрядчики скоро начали побаиваться ее больше, чем меня. Один из них, попробовав было вписать в ведомость лишние поставки теса, имел с мисс Фрейзер беседу, после которой пересчитал не только тес, но и, уже без напоминаний, прошлогоднюю известь.

Однако многих вещей Шарлотта знать не могла: где встанет пресс, какой ширины нужны желоба, почему сушильню нельзя ставить стеной к северу. Это знала только я и потому с утра до вечера была нужна повсюду.

Заботы на стройке и бесконечные расчеты ненадолго отвлекали, но к вечеру тревога возвращалась — из Лондона не было ни строчки.

Финч молчал, а ведь еще в тот вечер, отложив письмо из Сохо, я отписала ему: разузнать все возможное о заказе мистера Вэнса, тихо, через клерков и поставщиков, не называя моего имени. Молчал и Форд. Дик вернулся на исходе первой недели и доложил: записка передана из рук в руки, сверток принят, ответа ждать не велено. И — тишина.

Я понимала, что для серьезного хода моих писем мало: они не доказательства, а лишь указание, в какой стороне копать. У Форда свои методы и свои сроки, и торопить такого человека — все равно что дергать за леску, когда рыба кружит у наживки. И все же это молчание тяготило.

Утешало другое: с теплом Берит заметно ожила. Моррис говорил, что наперстянка, покой и весна сделали больше, чем он смел обещать, — и всякий раз прибавлял, глядя мне в глаза: надеяться на чудо не стоит, сердце свое отработало, и все это — лишь время взаймы. Я и не надеялась. Но когда в ясный день дверь на террасу отворяли и Берит, закутанная в шали, полулежа слушала, как в парке шумят грачи, — в доме становилось спокойнее…

— Куда вы идете? — прервал мои мысли, раздавшийся голос снизу.

В холле у подножия лестницы, стоял Эдмунд в новом сюртучке, сшитом присланной Мэри портнихой, прижимая к боку деревянный бриг, и смотрел на меня с серьезным интересом, с каким смотрел теперь на всех в доме. За прошедшие недели мальчик освоился: из материнских комнат он выбирался все дальше, знал по именам всех лакеев, стал своим человеком на кухне и однажды был обнаружен Фентоном в парадной галерее, где вел с фамильными портретами какую-то собственную беседу.

— В кабинет работать, — ответила я. — А вы, сэр, почему не за уроками? Где мистер Эймс?

— Утром были чтение и счет. — С важным видом вздохнул Эдмунд. — До двенадцати. А теперь мистер Эймс читает матушке вслух «Робинзона Крузо», а мне велено гулять или играть. — Он переступил с ноги на ногу, посмотрел на свой бриг, затем на меня, и вся его важность разом улетучилась: — А можно мне с вами? Я буду сидеть тихо. Я умею тихо, можете спросить Пегги.

Поручительство Пегги не потребовалось, и мы вместе поднялись в кабинет.

Там я усадила Эдмунда за малый стол у окна, выдала ему лист бумаги и карандаш — к которому он отнесся с куда большим почтением, чем к букварю. Прежде чем сесть за собственные дела, я показала ему нехитрую забаву: как из двух кружков, большого и малого, получается кот. Кружок — туловище, кружок — голова, треугольники ушей, усы в стороны, колечко хвоста. Котенок вышел кривобоким, с разными глазами, но вполне узнаваемым. Тем же манером — из двух кружков, только с ушами-лоскутами, — появился щенок.

— Похож! — восхитился Эдмунд, разглядывая рисунок. — Такой же толстый. А можно я теперь сам? Я нарисую Рыжего и вашего серого, как они дерутся.

— Рисуй, — сказала я. — Только пусть дерутся тихо.

Следующий час мы оба были заняты делами. Я разбирала артельные ведомости, письма и счета; Эдмунд, высунув от усердия язык, покрывал лист кружками, из которых появлялось целое звериное войско. Тишина, впрочем, оказалась понятием относительным.

— А почему чернила черные?

— Потому что их варят из дубовых орешков и железного купороса, а вместе они дают черноту.

— А почему вы все время пишете?

— Потому что слово, не доверенное бумаге, не весит ничего. А записанное — весит как камень. Запомните это, сэр: в делах верят исключительно бумаге.

— Карандашом писать легче, чем пером, — заметил Эдмунд, с удовольствием разглядывая свое войско. — Почему тогда все пишут пером?

Я посмотрела на него поверх ведомости. Мальчик, сам того не ведая, затронул вопрос, до решения которого взрослому миру оставалось еще полстолетия.

— Потому что перо выглядит внушительнее, — ответила я совершенно серьезно. — А люди, сэр, часто предпочитают внушительное удобному. Когда вырастете, выбирайте удобное.

Помолчав, он подступил с новым вопросом:

— А лошадь вы нарисовать сумеете?

— Нет, — призналась я. — Лошадь не сумею. Лошадь куда сложнее кота: у нее длинные ноги.

Эдмунд посмотрел на меня с искренним сочувствием и утешил с великодушием, с каким обычно утешают младших:

— Ничего. Я тоже пока не умею. Я нарисую, будто она лежит в траве, — тогда ног не видно.

Решение было настолько изящным в своей простоте, что я пообещала себе вспоминать о нем всякий раз, когда очередная задача покажется неразрешимой: если не даются ноги лошади — просто уложите ее в траву.

К полудню бумаги были разобраны, и подошло время, назначенное мною для поездки: сегодня я собиралась к шлюзу — принять у артели расчищенный участок русла и посмотреть, как перезимовала кладка мельничного лотка. Эдмунд следил за моими сборами с таким красноречивым молчанием, что вопрос можно было и не задавать, — но он все-таки задал, выпалив разом, пока не передумал:

— Возьмите меня с собой! Я никогда не видел шлюз. Мистер Эймс говорит, там ворота, которые держат целую реку, а я не верю. Так не бывает.

— Бывает, сэр. И ты увидишь это своими глазами, если твоя матушка позволит.

Матушка позволила. Берит выслушала наш план полулежа, с Тихоней под боком; тревога в ее глазах, как всегда, схватилась с радостью за сына — и, как все чаще теперь, проиграла.

— Только застегнись, Эдмунд. До самого верха, — сказала она вместо всех предостережений. И мне, тише, когда мальчик уже летел к дверям: — Он неделю говорил про