Цена перемен - Юлия Арниева

— Больные под одной крышей… — задумчиво протянул Моррис. — Миледи, в Лондоне есть лечебницы для бедных — там принимают приходящих, и это приносит пользу. Но комнаты с постелями… присмотр днем и ночью… — Он задумчиво прикоснулся к подбородку. — Знаете, что я вам скажу? За ночь у постели больного решается больше чем за три дневных визита. Если бы я мог видеть больных в четыре часа утра… — Он осекся и посмотрел на меня почти с изумлением. — Миледи, ведь это меняет само устройство врачебного дела.

— Если позволите, — вступила Шарлотта. — Для больных необходимы не только врачи. Кто-то должен кормить, подавать воду, менять белье, сидеть при них ночами. Работа, не требующая ученых познаний, но требующая сноровки и терпения. Врач, занятый подачей бульона и простынями, — это непозволительная роскошь: его время стоит слишком дорого. Значит, лечебнице нужны две или три сиделки на жалованье — вдовы из тех, что выхаживали больных и не боятся ни бессонных ночей, ни вида страданий. Врач лечит — они ухаживают. И тогда один доктор справится с десятком постелей вместо трех.

— Сиделки при лечебнице, — кивнула я. — Именно так, мисс Фрейзер. Постоянные, обученные врачом под его руку, а не случайные соседки за пенни.

— И реестр, — невозмутимо прибавила Шарлотта. — Кто поступил, с каким недугом, что назначено и когда больной выписан. Без записей через год никто не докажет, что дом приносит пользу. А доказывать придется прежде всего тем, кто берет на себя его содержание.

Граф переводил взгляд с меня на Шарлотту и обратно, и на его лице проступало искреннее удовольствие с каким он обычно следил за удачной картой.

— Взгляните на них, Моррис, — произнес он наконец с тенью улыбки. — Одна за обедом перекраивает врачебный порядок, вторая тут же подводит под него строгий учет. — Он слегка постучал пальцами по столу. — Дому быть. Земля моя, лес мой, а в городке как раз пустует старый склад у рынка — каменный, сухой, с закрытым двором. Осмотрите его, доктор, годится ли. И назовем без лишней пышности: Хавершемский лечебный дом. — Он лукаво взглянул на меня. — Что скажете, фельдмаршал? Кажется, впервые за наше знакомство я поддержал ваше намерение прежде, чем вы успели о нем попросить.

— Я это запомню, милорд, и занесу в реестр, — ответила я, и Шарлотта, кажется, впервые за весь обед позволила себе легкую улыбку.

После обеда обитатели дома разошлись по своим делам. Граф, верный заведенному порядку, отправился с Эдмундом на псарню — со стороны двора донеслось его строгое: «Не бегом, сэр. Джентльмен не бегает к собакам, он к ним шествует». Моррис ушел к себе, пообещав написать «одному лондонскому коллеге о престранной беседе», а мы с Шарлоттой уединились в кабинете.

Первым делом я составила записку Форду. Три строки, без имен и подписи: дама, которой он однажды показывал каменных рыцарей, готова передать то, о чем тогда умолчала. Запечатав ее простым сургучом без оттиска, я вызвала Дика и вручила ему записку вместе с плоским свертком. Внутри, увязанные в вощёную ткань, лежали обе пачки — письма «любезного кузена» и письма Чарльза… время полумер прошло.

— В Лондон, Дик. Записку доставишь по известному тебе адресу, из рук в руки. Сверток не отдавай никому и ни при каких обстоятельствах — привезешь его на место встречи, о котором тебе сообщат. Ночуй в дороге где хочешь, но сверток пусть спит у тебя под головой.

— Понял, миледи. — Дик взвесил сверток на ладони, определяя его на глаз не в гинеях, а в опасности, и, судя по лицу, оценил верно. — Выеду затемно.

Когда за ним закрылась дверь, я на минуту задержалась у окна. Снег в парке сошел почти весь — держался лишь в тени северной стены грязными языками, — и это означало, что тянуть больше нельзя. Завтрашний день я намеревалась провести в поездке: пора было еще раз осмотреть мельницу Гудвина и склад у шлюза, которым предстояло стать заводом, — оценить, что перезимовало, а что просело, простукать стены, проверить, как взялась земля на пробном поле и не стоит ли там вода.

Затем я вернулась к столу, придвинула подготовленную Шарлоттой стопку писем, требующих ответа, и мы принялись за работу.

Финч уведомлял, что иск мистера Уолтера благополучно вязнет: очередная отсрочка запрошена и получена, издержки противной стороны растут, «и я позволю себе усомниться, миледи, что источник, питающий это разбирательство, останется щедрым навечно». Я усмехнулась: источник, если все пойдет как задумано, в скором времени будет занят собственным спасением. Мэри писала из Саутуорка — коротко, столбиком, по-деловому: поставка сдана, охрана исправна, человек от Вэнса больше не появлялся, зато появились двое других, приценивались к соседнему складу. Я отписала обоим и потянулась за следующим конвертом.

Он оказался от Гренвиля. Тот не писал с самого Рождества, и его молчание я замечала чаще, чем мне хотелось бы себе признаваться.

Писал он из Петербурга — обстоятельно, изящно, в своей неизменной манере. Про русскую зиму, которая «делает норфолкскую распутицу воспоминанием почти нежным». Про двор и политические сквозняки: молодой император очарователен, говорит по-французски лучше парижан и приблизил к себе нескольких молодых друзей, мечтающих перестроить империю за чашкой чая с энергией, которая весьма настораживает вельмож старшего поколения. Острые темы Гренвиль обходил с изяществом опытного дипломата, но между строк ясно читалось: весна здесь всегда наступает туго, а воспоминания о прошлом марте все еще заставляют царедворцев вздрагивать от каждого стука в дверь. Впрочем, к британским посланникам во дворце снова благоволят, словно пытаясь загладить прежнюю самодурскую опалу.

Про близкий мир в Амьене он отзывался с тонким ядом: договор подпишут со дня на день, «в чем не сомневается никто, кроме тех, кто его сочиняет», а в Петербурге об этом осведомлены едва ли не лучше, чем в Париже. И прибавлял, что когда Европа готовится сложиться в обманчивый покой, для людей его службы наступает самое бессонное время. И в самом конце, после поклона графу:

«Петербургские версты, миледи, научили меня ценить то, чего я прежде не умел измерить. Здешние разговоры полны пылких прожектов, но им не хватает главного — мысли. Мне недостает наших бесед, и никакой здешний двор — со всем его блеском — этого не возместит».

Я перечитала эту строку и отложила письмо в сторону: отвечу вечером, наедине и без спешки.

Следующий конверт привлекал