Цена перемен - Юлия Арниева

— Оно, конечно, дело известное, — согласился он, и, помолчав, прибавил: — А что ж вы, миледи, у Маршей не закажете?

— У каких Маршей?

— Хоуэндских. Миль восемь отсюда, по старой дороге, за буковой рощей. Они там кирпич жгут — дед жег, отец жег, теперь старик со своими сыновьями. Понемногу жгут, для себя да для округи: кому амбар поставить, кому трубу переложить, кому стенку подпорную. Больших заказов не берут. — Кобб задумчиво пожевал губами. — Я слыхал, у них прошлогодний обжиг непроданный лежит. Год-то был скудный, фермеры не строились. Может, и сгодится вам.

Я подняла взгляд на низкое, налившееся свинцом серое небо и прикинула, сколько часов остается до темноты. До Хоу-Энда было миль восемь — часа два пути по такой дороге, если не медлить.

— Поедем сейчас, — сказала я кучеру и благодарно улыбнувшись Коббу, добавила. — Надеюсь, завтра я приеду с добрыми вестями.

Вскоре карета развернулась на узкой насыпи и, покатилась прочь от шлюза.

Дорога шла по краю холмов, огибала старую буковую рощу и быстро терялась в сырых низинах. Колеса глубоко вязли в глинистых колеях, лошади фыркали и с трудом вытягивали экипаж на подъемах. День угасал, над полями поднимался холодный туман, когда дорога, наконец, сделала последний поворот и привела нас к Хоу-Энду.

Он лежал в неглубокой ложбине, у самого края глиняного карьера — рыжей вымоины с отвесными боками, в которых слоями читалась вся здешняя земля: дерн, суглинок и ниже плотная глина. У карьера, под навесами, тянулись длинные сушила — соломенные крыши на столбах, а под ними, ряд за рядом, на стеллажах стояли на ребре сырые кирпичи. Поодаль дымил кламп: сложенный из самого же кирпича костер в человеческий рост, обмазанный глиной, с продухами понизу, из которых сочился сизый дым.

Работа шла в дальнем углу двора. Шлепок, что я слышала с дороги: молодой парень с силой вбивал ком глины в деревянную форму, обмахивал излишек скребком и опрокидывал готовый кирпич на доску, а мальчишка лет десяти уносил доску под навес.

Едва карета остановилась у двора, мерный гул работы тотчас смолк. Женщина с ребенком на руках мгновенно исчезла в дверях дома. А пока Дик помогал мне выбраться из экипажа, от клампа, вытирая ладони о кожаный фартук, навстречу нам уже шагал старик.

— Марш, — представился он, сдернув шапку и оглядев мою карету. — Ваша милость.

— Графиня Хавершем. Мне сказали, у вас лежит прошлогодний обжиг.

— Лежит. — Он помолчал, соображая. — Только вы, ваша милость, простите старика… у нас ведь товар грубый. Если вам для беседки в парке или для оранжереи какой, так вам нужно в Норидж, там жгут гладкий, лицевой…

— Мне не для беседки. Покажите штабель.

Штабель стоял за сушилами, укрытый соломой и старым парусом. Марш стянул край, и я увидела кирпич рядами, до плеча высотой, тускло-красный, шершавый.

Я стянула перчатку и взяла верхний. Он был тяжелый и холодный, с плотными боками. Я взяла второй и ударила один о другой — звук вышел сухой и высокий, будто щелкнули по фарфору.

— Этот хорош, — сказала я и отложила его в сторону. — А вот это что?

Из соседнего ряда я вытянула другой — темный, оплывший по углам, с черной стекловидной коркой на одном боку.

— Так это из середины клампа, — Марш насупился. — Там жар лютый, ваша милость. Оно всегда так: середина перекаляется, а с краю недожог идет.

— Знаю. Такой в кладку не годится: раствор его не возьмет, он гладкий, как стекло. Их надо на подсыпку под дорогу. — Я взяла третий, из крайнего ряда: розоватый, легкий, и когда потерла его большим пальцем, край осыпался красной пылью. — А этот недожжен, потянет в себя воду, а зимой его разорвет морозом…

— А вы, ваша милость, — выговорил наконец Марш совершенно другим голосом, — никак кирпич прежде пробовали?

— Я сушу мясо для флота его величества, мистер Марш, а прежде мне случалось иметь дело с солодовней… — Я отряхнула ладони. — Сколько у вас в штабеле?

— Тысяч сорок наберется. Если с разбором… так тысяч тридцать доброго.

Тридцать тысяч. Мне требовалось не менее двухсот тысяч.

— Беру всю первую партию, — сказала я. — По цене, о которой мы сейчас договоримся. И сверх того, беру у вас весь летний обжиг — все, что вы сумеете сделать до сентября.

Старик Марш в изумлении разинул рот, судорожно глотнул воздух и, круто обернувшись, зазывающе гаркнул в сторону навесов:

— Сэм! Сэм, иди сюда! И доску неси, доску!

Сэм оказался старшим сыном — тем самым, что вбивал глину в форму, — и, как выяснилось, единственным в семье, кто уверенно писал и считал. Он принес аспидную доску, и следующий час мы провели во дворе, у самого штабеля, считая.

Считать было что. Кламп у Маршей вмещал сорок пять тысяч в одну закладку; на обжиг уходило три недели, но прежде глину нужно было накопать, дать ей вылежаться, размочить, промять, отформовать и высушить под навесом две недели, а в дождь и все три. Работали втроем, считая мальчишку.

— Не успеем, ваша милость, — угрюмо сказал Сэм, отложив грифель. — В три пары рук к сентябрю тысяч восемьдесят от силы. Если без отдыха и, если дожди не зарядят.

— А если в шесть пар рук?

Отец с сыном переглянулись.

— Нанять можно, — осторожно проговорил Марш. — Народ по весне ищет работу. Только им платить нужно да кормить, а денег у нас нет, ваша милость. Мы ведь как живем: обожгли, продали, на выручку глину копаем. И пошлина еще…

— Какая пошлина?

— Так на кирпич же! — Он даже руками развел, изумившись моему невежеству. — Пять шиллингов с тысячи, ваша милость, короне за то, что мы землю жжем. Прежде два с половиной было, а как война началась, так вдвое подняли. Оттого малые печи по всей округе и позакрывались: большому заводу оно ничего, а нам всякая тысяча в горле стоит.

— Я выдам вам задаток: на глину, на дрова, на наем людей и на пошлину вперед, треть общей суммы, — сказала я. — Вы нанимаете столько рук, сколько нужно, и жжете только для меня — ни одного кирпича на сторону до сентября.

— Ваша милость, — прерывающимся голосом выговорил Марш.