Баллада о павших драконах - Сара А. Паркер

Вместо этого я вкладываю все силы в то, чтобы перекатиться на колени, упереться ладонями в меловой пол и опустить голову, пока не нахожу в себе решимость поднять ее.

И все же.

Я в высоком гроте, заваленном покрытыми пеплом … вещами, едва различимыми в скудном свете, пробивающемся от далеких настенных факелов; разбитые украшения, канделябры из давно минувших времен, щиты из драконьей чешуи и ржавые пластины доспехов, которые выглядят так, словно их выкопали из забытых могил. Все аккуратно сложено в высокие стопки, которые напоминают —

Сердце пропускает удар.

Я в логове бархатного трогга?

Оглянувшись, вижу двух своих сопровождающих в черных плащах, стоящих позади со сцепленными руками. Оба в бронзовых масках, поблескивающих в свете огня и сужающихся к крючковатым клювам. Облик, который напоминает мне нечто виденное в книжке с картинками много фаз назад, хотя я никак не могу вспомнить, что именно.

Но одно я знаю наверняка: это сжимающее, липкое чувство в груди … оно велит мне сваливать нахуй.

Сейчас же.

Я пытаюсь встать.

Твердая рука опускается на мое раненое плечо и крепко сжимает, обездвиживая вспышкой боли.

Я шиплю поток проклятий, когда грубый рокот отдается от стен, эхом разносясь повсюду. Словно мы внутри брюха какого-то огромного каменного зверя.

— Тише, Клиар, — плотный голос заполняет пещеру, за ним следует яростная фраза, от которой волосы на затылке встают дыбом: — Hussah tha vish ui ash, seethen. (Звучит на языке сущностей).

Огонь струится из двух дальних настенных факелов. Пылающие змеи, которые скользят вокруг многочисленных груд вещей, освещая огромные формы и размеры заваленной сокровищами пещеры, отчего я чувствую себя крошечной.

Они ныряют в две бронзовые чаши с маслом, взрываясь яростью пламени, которое освещает высокий помост, возвышающийся надо мной, словно угроза. На нем во все стороны торчит массивный трон, построенный из мозаики осколков, на которые я щурюсь.

Изучаю.

Большинство из них цветные, с намеком на перья. Некоторые — в успокаивающих оттенках севера, со вспышками чешуи —

Лунные осколки.

Я осматриваю клад, искусно собранный из зазубренных фрагментов, узнавая лиловые кусочки луны Молтенмау, что недавно упала в Тени. Хотя в основном он сделан из других зверей, собранных из прошлого, которое для нас почти потеряно.

От этого вида сердце содрогается, но именно три отчетливых серебряных осколка выбивают воздух из моих легких. Потому что в нашей известной истории было только два серебряных Мунплюма, и только один из них упал.

Разбитый.

Слатра.

Присутствие проносится мимо меня, словно высокая тень, тяжелая от мужского мускуса, потертый подол его черного плаща волочится по покрытой пеплом земле.

Незнакомец поднимается на помост бесшумными шагами, разворачивается и опускается на трон, кладя бледную корону на его широкий подлокотник. Корона, сделанная, кажется, из множества заостренных зубов какого-то зверя.

Я хмурюсь, изучая пришельца, который теперь сжимает кулак, подпирая им подбородок. Хотя лицо скрыто в тени капюшона, во тьме блестят пылающие глаза.

Наблюдают.

— Те, кто бродит под моей горой, редко уходят … Вейя Вейгор.

Баритон проникает мне под кожу, сквозь мышцы, сухожилия и кости.

Он знает мое имя …

Я стараюсь, чтобы голос звучал ровно и твердо, когда спрашиваю: — Кто ты?

— Твоя единственная надежда на спасение, по-видимому, судя по смраду этой раны на твоем плече.

Момент тишины, прежде чем я поднимаю кандалы и дергаю ими, заставляя цепи звенеть. Звук, который эхом разносится так сильно, что я с пугающей ясностью осознаю внушительные размеры пещеры. — Мог бы и не говорить.

— Предосторожность, — его скелетообразные пальцы танцуют по острым кончикам этой бледной короны. — Насколько мне известно, много фаз назад ты преклонила колени перед Булдером. Хотя ты, возможно, и не слышишь его так хорошо, как твои братья и сестры, учитывая твое происхождение и некоторую убежденную преданность, я не сомневаюсь, что он благоволил бы к тебе больше, чем к большинству моих подчиненных.

Его слова рассекают ледяными осколками мои вены.

Я не уверена, откуда он все это знает, но ничего хорошего это не сулит.

Моя улыбка кислая, щиплет щеки. — Возможно, ты переоцениваешь меня.

— Сомневаюсь.

Наступает зияющая тишина.

Он наблюдает за мной, постукивая по острым кончикам. Мой взгляд скользит к его пальцам, сердце замирает, когда я замечаю, что они окровавлены на концах. Искусаны до мяса.

Он жаждет крови.

Сильно —

— Скажи мне, Вейя, — мой взгляд встречается с его огненными глазами, зрение двоится. Снова сходится. — Тебе нравится мой дворец? — Он широко разводит руками, демонстрируя свой клад так, что я вспоминаю бархатного трогга. Только почему-то в ее логове я чувствовала себя в большей безопасности.

Больше контроля.

— Ты, а- я пошатываюсь, качая головой, чтобы восстановить равновесие. — У тебя много вещей.

— Есть такое, — еще один промежуток настороженного молчания. — Собранные сокровища. Все выброшенные за многие фазы. Отброшенные.

Собранные —

Блядь.

— Ты Король-падальщик. Я смотрю на его корону, кончики его пальцев, снова на его красные, блестящие глаза. — Ты управляешь подземными боевыми ямами.

— Зови меня Аркин, — его пальцы замирают. — Когда ты оглядываешься, что ты видишь?

— Одиночество.

Я выпаливаю это слово, не подумав, и внутренне ругаю себя за глупость. Я перед самцом, известным тем, что скармливает людей пылающим Ямам Кхиндарда. Кто сказал, что он не бросит меня туда за этот резкий ответ?

Он издает плотный звук в глубине горла, намекая на легкость, которая выдает напряжение, натянутое между нами. Такое сильное, что от каждого вдоха сердце бьется сильнее.

Быстрее.

— Мне любопытно, — бормочет он. — Твой пах, каким он был?

— Почему?

Он пожимает плечами. — Просто пытаюсь оценить твой характер.

Я хмурюсь.

В этом мире есть два типа людей. Те, кто верил в манеру правления Остерна Вейгора — почитая только власть, сея свое семя в каждом уголке земного шара и обеспечивая распространение своего отравленного мышления. А есть те, кто скорбит по тем, кто правил от чистого сердца, ценя людей любого сорта, с властью или без. С титулом или без.

Как Каан.

Как Неваны.

Эта мысль — ком яда в горле. Жестокое напоминание, что так много фаз назад я убила не просто любящую семью, а идолов идеала, который сделал мир лучше.

— Пустой, лишенный сострадания, — хриплю я, голос сдавленный и надтреснутый. Я выбрасываю тяжелую вину, запихиваю ее так глубоко, блядь, что едва осознаю ее присутствие. Пустота заполняется вспышкой бешеной ненависти к самцу, который меня породил, кончики пальцев зудят, когда я выплескиваю новую волну слов. — Импульсивный. Жестокий. Агрессивный. Хочешь, чтобы я продолжила?

Его рука замирает, голос становится почти мягким: — Ты жаждешь его крови