Все приключения Ивидель Астер - Анна Сергеевна Сокол

Дверь закрылась, я оглянулась на сидящего в кресле Мэрдока. Сокурсник дремал, запрокинув голову.

Миссис Эванс вывела покачивающуюся горничную…

— Ну вот, почти все, дайте вина болезному, а то что-то бледный, — проговорил целитель, орудуя иглой. Брат простонал в ответ что-то, не предназначенное для дам.

Со второго этажа спустился отец с мокрой головой, в чистой одежде. Рассеяно потрепал меня по плечу и вошел в спальню брата, такую же детскую, как и моя.

— Заваривать траву три раза в день и менять повязки. Иначе может быть нагноение, — услышала я голос целителя, а что ответила ему матушка, не разобрала.

Лиди принесла чистую одежду и вынесла таз с грязно-розовой водой, в котором плавал тот злосчастный обломок.

— Постойте, — раздался вдруг отнюдь не сонный голос сокурсника.

Горничная покосилась на меня, но все же остановилась. Хоторн встал, а потом вдруг совершил невозможное. Он выудил из грязной, пахнущей кровью воды обломок деревянной распорки и понюхал. Лиди попятилась.

— Граф Хоторн? — спросила я.

Дверь в спальню брата снова открылась, и в коридор вышел отец.

— Я еще не пожал вам руку, граф, — проговорил он, потягивая ладонь.

Сокурсник поднял голову и, словно во сне, пожал ладонь отца, а потом заговорил, сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее, словно боялся передумать:

— Обвал не случаен, — он выставил вперед обломок деревяшки. Говорят, крестьяне с такими кольями на болотные души охотятся, вымачивают в козлиной крови. Правда, не поймали еще ни одной души.

— Повтори, — нахмурился папенька.

— Леди Ивидель, — повернулся ко мне сокурсник, протягивая кол. — Ничего необычного в дереве не ощущаете?

Папенька продолжал хмуриться. Я осторожно коснулась щепки и потянулась силой к волокнам. Ничего необычного, деревяшка и деревяшка, кое-где уже начавшая гнить, старая, так легко представить, что ее касались тысячи рук и отполировали почти до блеска, она очень долго соседствовала с камнем, пока… Девы, магические изменения! Они всегда оставляют следы, как их ни скрывай и ни искажай.

— «Звуковой удар» и «магическое стекло»? — Я посмотрела на Мэрдока. — Немного не такой, как использовала Рут, не крик, а,скорее, узконаправленная волна, точнее не скажу, и… — теперь уже хмурилась я. — Но это значит… это значит, что шахта обрушилась не от времени.

— Туда положили заряд, — кивнул Хоторн. — Думаю, что не один.

Все еще стоявшая в коридоре Лиди уронила таз, и окровавленная вода, лизнув папенькины сапоги, стала быстро впитываться в ковер.

— Девы! — всплеснула руками горничная. — Да неужто кто-то осмелился…

— Иди к себе, — скомандовал отец, и она, подняв таз и продолжая что-то бубнить под нос, быстро скрылась в крыле для слуг.

— Лиди сейчас всем разболтает, — предупредила я, но граф Астер только отмахнулся.

— Продолжай, — приказал он сокурснику.

— Честно говоря, чтобы узнать подробнее, придется вернуться в шахту, — я заметила, как парень передернул плечами. — Лучше всего сохранить это, — он указал на деревяшку. — И вызвать серых псов, они скажут больше, да и сделают все по закону.

— В моем графстве один закон, — ответил отец. — Это я. Сами разберемся.

— Как будет угодно, — поклонился Мэрдок. — Могу добавить только одно: не знаю, отчего сработал первый заряд, что послужило причиной завала, а вот второй сработал не сам.

— Не сам? — прищурился отец.

— Нужен детонатор, что ударит по капсюлю, — стала объяснять я, но папенька все еще смотрел на сокурсника.

— Этим детонатором вполне могла стать кровь Астеров. Сами сказали, что ваш сынполез первым… — Хоторн замолчал, предлагая нам сделать выводы.

— Но это невозможно, — покачала я головой. — Заряды кто-то должен установить, и этого кого-то обязательно видели бы, шахтеры знают друг друга в лицо, и чужак…

— Непременно привлечет к себе внимание, — закончил папенька. — И, к тому же, нужно знать, куда устанавливать заряд, иначе толку не будет. А это значит, что поработал свой.

Мы замолчали, и было в этом молчании что-то неправильное. Что-то тревожное.

— Кто-то пытался убить моих сына и мужа? — раздался обманчиво мягкий голос матушки.

Мы повернулись. Бледная графиня стояла в дверях, яростно комкая в руках носовой платок.

— Кто-то пытался убить тебя, Максайм?

Не знаю, что бы ответил ей отец. Возможно, придумал бы отговорку или, рассмеявшись, обратил все в шутку, которая вряд ли пришлась бы маменьке по душе. Но сегодня в Илистой Норе все шло совсем не так, как нужно. Сегодня первую скрипку играли отнюдь не люди, и жалко, что я смогла оценить это далеко не сразу.

Раздался крик. Испуганный, женский, он перешел в визг и тут же захлебнулся. Залаяли собаки, кто-то зарычал, кто-то помянул Дев, а потом…

— Тень демона! — закричали на улице. И люди, как эхо, стали повторять: «Тень демона! Тень демона!»

И было в этом крике что-то помимо страха. В нем было удовлетворение.

Маменька побледнела еще больше. Не берусь судить, но, кажется, я тоже.

Про тень демона нам рассказывала старая Туйма. В этом же самом доме, когда бревенчатые стены стонали от снежной пурги, а пламя в камине казалось таким теплым и родным. Возможно, это предвещало пробуждение силы, а возможно, в тот зимний вечер нам с братом просто было хорошо, и даже травяной чай не казался таким противным, как обычно.

Графиня Астер не приветствовала такие разговоры между первой и второй переменой блюд, но и не особо запрещала, сводя все к мракобесию крестьян. Отец смеялся. И только в одном случае они оба замолкали и быстро переводили разговор на другую тему — когда речь заходила о Людвиге Астере. Он был нашим троюродным или даже четвероюродным… в общем,незнамосколькоюроднымпра-пра-пра-пра-прадедом. Такой же младший сын, как и наш отец. Молва гласила, что единственным его недостатком являлась женитьба на «неподходящей женщине». В этом месте Илберт всегда спрашивал, что значит «неподходящей»? Она не умела правильно ходить? Старая женщина поджимала губы и нехотя поясняла, что та была камеристкой вдовствующей графини, а потом добавляла странное и непонятное слово «мезальянс». Оно казалось мне особенно гадким, каким-то скользким, как заразная болезнь вроде болотной лихорадки. Я даже с тревогой приглядывалась к слугам матушки, боясь увидеть у них все признаки этого самого «мезальянса».

Но годы шли, и Людвиг продолжал жить с той самой камеристкой, поплевывая на мнение семьи. В конце