Когда расцветёт сакура - Виктория Богачева

Вот и все.

С приоритетами и ценностями все стало ясно. Хотелось завыть. Свернуться в комок и завыть, потому что это была такая оглушающая несправедливость, которую невозможно вынести, даже если человек был к ней готов.

А я была. И не ожидала от сёгуна чуда. Но верила, что он все же будет справедлив. Хотя бы немного.

Вот так выходило, что со мной можно было делать, что угодно и кому угодно, и никакого наказания не последует. А Кёсукэ солгал отцу о том, что Таро якобы ему угрожал, и вот уже сёгун был готов наказать его — лишь опираясь на одно жалкое письмо безумца!

Я брела по лагерю, не разбирая дороги. Я не знала, куда мне идти. Да и зачем… Мои слова ничего не значат, моя жизнь не имеет никакой ценности, что подтвердил мой собственный отец…

Когда в глазах защипало от слез, я сердито потерла их и щеки. Нет уж, не хватало еще расплакаться у всех на виду! Я, наконец, остановилась, чтобы оглядеться. Хотелось найти свой шатер, забиться в самый дальний угол и ни с кем не встречаться. А, прежде всего, с Таро. Которого я подвела, не сумев ни в чем убедить отца.

Но моему желанию не суждено было сбыться.

— Йоко-химэ? — безрадостным голосом окликнул меня Такеши Минамото. — Что вы делаете здесь делаете, так далеко от своего шатра?

Подавив горестный вздох, я повернулась. Мужчина смотрел на меня, как зверь смотрит на свою добычу. Но мне ничего не оставалось, и я сделала шаг ему навстречу.

43. Отец и сын

Когда я стоял, склонившись перед сёгуном, и ждал его решения, то малодушно старался не смотреть на отца. Этот момент повторялся не в первый и даже не в десятый раз: я сцепился с Кёсукэ, и теперь Нарамаро-сан был вынужден разбираться с нашей стычкой.

В детстве драки заканчивались разбитыми носами и синяками. Теперь же ставки резко выросли, как и мы сами, и меня обвиняли в похищении дочери сёгуна.

Зато отец смотрел на меня неотрывно, и его хлесткий, прямой взгляд прожигал меня до нутра. Что он чувствовал, видя своего старшего сына и наследника в шаге от пропасти? Зная, что вмешаться сейчас будет подобно подписанию смертного приговора? Для меня. Я кожей ощущал, как раз за разом он возвращался к моему лицу, к свежему шраму, что едва не разрубил мне надвое глаз.

Йоко стояла где-то позади, и я был готов поклясться, что спиной чувствовал ее беспокойство и тревогу. Она пообещала смолчать, что бы сейчас ни случилось, и я ей верил.

Сам я не чувствовал ничего. Меня учили очищать свой разум, когда предстояло важное дело, освобождать голову от дурных мыслей. Я уже ничего не мог поделать: лишь стоять и ждать решения сёгуна.

Вокруг было так тихо. Я помнил такую тишину лишь в последние минуты перед большими сражениями: когда два войска застыли друг напротив друга, и давно закончены все приготовления, и обнажены катаны, и натянуты тугие луки, и мужчины, готовые броситься в атаку, лишь ждут приказа. В такие моменты было слышно жужжание самой маленькой мошки высоко в небе.

Отпустив рукоять катаны, сёгун жестом велел мне подняться, и тогда тишина вокруг нас лопнула, словно бычий пузырь. Среди шума множества голосов и шелеста кимоно я услышал один единственный вздох облегчения, больше похожий на задушенный писк, и улыбнулся внутри себя. Йоко.

Ее быстро увели — я не успел даже встретиться с ней взглядом, а следом ушел и сёгун со своими людьми, и остались лишь самураи Минамото.

— Идем, — сказал отец, тяжелой ладонью сжав плечо.

Он выглядел… постаревшим?

Эта мысль никогда прежде не приходила мне в голову. Выращенный на рассказах о подвигах великого, несгибаемого Такеши Минамото, я не думал, что однажды он может постареть, как все обычные смертные. Но я смотрел на него и видел то, чего не замечал прежде: глубоких морщин на лице стало больше, а черные волосы засеребрились уже не только на висках. Даже поступь стала как будто иной. Более тяжелой, более медленной.

Я подавил внутреннюю дрожь. Мысль о том, что отец смертен, была пугающей.

Мы дошли до его шатра — такого же простого и аскетичного, как и наше поместье — и я с удовольствием вылил себе на голову половину кувшина ледяной воды. Скрестив на груди руки, отец смотрел на меня с непонятным выражением, его глаза были холоднее льда зимой.

— Я думал, у тебя появился разум. Выходит, я ошибался? — начал он тихим, опасно тихим голосом.

О, я хорошо знал эти вкрадчивые интонации. Порой люди лишились жизней, когда Такеши Минамото заговаривал с ними таким шепотом.

Самураи обходили шатер, возле которого мы стояли, по широкой дуге. В десятке шагов от нас я заметил Тадааки-сана: он просто стоял напротив и смотрел прямо перед собой, практически не мигая.

Его участь также должна будет решиться сегодня.

— Ко всему, с чем мы столкнулись, ты решил добавить еще этого заносчивого, обиженного сосунка?

— Он хотел забрать Йоко.

— Она его сестра, — сузив глаза, напомнил отец. — Он имел все права поступить так, как считал нужным.

— Нет, — сказал я, и сперва он лишь усмехнулся.

Хотел напомнить мне, что любую помолвку можно разорвать. Что пока не принесены брачные клятвы, решение можно отменить. Что семья Йоко имеет на нее куда больше прав, чем ее жених.

Но постепенно в глазах отца появилось понимание. А потом я показал ему тонкий, едва заметный шрам, оставшийся после клятвы, скрепленной моей кровью, и цельная картинка окончательно сложилась у отца в голове.

— Ты глупец… — выдохнул он.

Я был готов к тому, что он меня ударит. Даже не стал бы уклоняться, потому что отец был прав. Но он избавил от этого унижения и себя, и меня. Все же однажды я поведу за собой самураев Минамото, и лучше им не видеть, как мне, взрослому мужчине и воину, отец отвешивал почещины.

— Когда-то ты сделал для матушки не меньше.

Он взглянул на меня: хлестко, прямо в упор и очень, очень зло. Я пожалел о сказанном. Не стоило приплетать сюда мать.

— Это было лишним. Я прошу прощения, — но только лишь за это.

Ни за какие иные свои поступки я извиняться не намерен, потому что не сомневаюсь ни в одном из них. Будь у меня шанс прожить последние месяцы с самого начала, я бы изменил только одну вещь: не