Когда расцветёт сакура - Виктория Богачева

— Потому что я должен. А к себе ты несправедлива.

На ее губах расцвела неуверенная, робкая улыбка. Но очень быстро погасла, когда Йоко спохватилась.

— Что-то случилось? Ты бы не пришел ко мне просто так.

— А если я хотел тебя увидеть? — и это было правдой. Но лишь ее частью.

Она как-то незнакомо усмехнулась и прикусила губу. Я не стал дольше дурачиться.

— Я уезжаю со срочным посланием для Асакура, но скоро вернусь, — предупредил прежде, чем она начнет волноваться. — Тебе же я хочу передать это, — я достал кинжал, который скрывал, и протянул Йоко.

Она подняла на меня удивленный, ничего не понимающий взгляд.

— Тадааки-сана казнят на рассвете. Это поможет ему избежать позора, — просто сказал я.

Она вспыхнула, задохнувшись гневом и горечью, но мгновенно погасла, словно ветер задул пламя костра, когда оно едва занялось.

— Ты хочешь, чтобы я передала ему кинжал? — спросила она, сомкнув ладонь на его рукояти.

— Я бы сделал это сам, — глухо сказал я и отвел глаза. — Но меня к нему не подпустят. Он заслужил честной, достойной смерти. За все то, что для нас сделал.

— За все то, что он сделал для меня, — Йоко подняла на меня решительный, чистый взгляд и улыбнулась, дернув уголками губ. — Спасибо. Тадааки-сан действительно заслужил умереть, как самурай.

45. Горечь слов

Йоко

— Как ты посмела, Йоко?!

Отец ворвался в мой шатер на рассвете. Я ждала его и потому была готова. Нарамаро влетел порывистым вихрем, взмахом руки сорвал полог и остановился прямо передо мной, тяжело дыша. Его лицо раскраснелось от гнева, глаза метали молнии. Мельком я увидела, что снаружи осталось несколько самураев: войти без дозволения они не посмели.

Я скрестила на груди руки и вскинула голову. Я стояла перед отцом полностью одетая: не собиралась дать застать себя врасплох. Играть с ним и притворяться я тоже не собиралась и потому сказала, постаравшись, чтобы голос звучал ровно и спокойно, несмотря на бешеное биение сердца.

— Потому что Тадааки-сан достойный самурай. И заслужил достойную смерть.

Отец резко выпрямился, словно налетел на стену. Казалось, он не мог поверить своим ушам и глазам. Смотрел на меня так, словно впервые видел.

— Ты… ты дала ему тот кинжал? — Нарамаро прищурился, а я кивнула.

Странно, что он решил уточнить. Мы оба прекрасно знали, что на меня указали самураи, которые видели, как я подходила к уродливой клетке, где держали Тадааки-сана.

Холодная усмешка коснулась моих губ, пока я наблюдала за отцом. От гнева к разочарованию, от ярости к непониманию, от злости к обиде.

— Кто ты, Йоко? Я больше тебя не узнаю. Где та девочка, которую я качал когда-то на руках?.. — прошептал он, и на одно короткое мгновение мне стало его жаль.

— Она умерла, — сказала я правду, не покривив душой. — Твоя жена вытравила ее, пока ты закрывал глаза, отец.

И это тоже было правдой. Все до последнего слова. Если бы Кицунэ по своим причинам не перенесла бы меня в этот мир, то перед Нарамаро сейчас не стояла бы его дочь. Она уже давно покоилась бы в склепе в родовом поместье Татибана. Мертвая и прекрасная, как цветок белого ириса.

Но в тело Йоко попала я, и я собиралась бороться за эту жизнь. Вгрызться в нее когтями и сделать все, чтобы люди, которых я полюбила, люди, которые стали мне дороги, выжили. И выиграли.

Нарамаро отшатнулся и вновь утонул в приступе едкой злости.

— Снова ты за старое, Йоко, — он разочарованно поджал губы в нитку и покачал головой.

— Конечно, за старое, — закивала я, — и буду повторять, пока ты меня, наконец, не услышишь. Но тебе удобно пребывать в неведении, отец. Только вот самурай должен смело смотреть своим страхам в лицо, а ты трус.

Я знала, что за этим последует удар, и не стала уклоняться. Лишь прикрыла глаза, когда отец занес руку. Я намеренно его провоцировала. После пощечины, столь сильной, что у меня зазвенело в ушах, в шатре повисла такая же звенящая тишина. Нарамаро молчал, и я слышала лишь его хриплое, свистящее дыхание.

— Ты можешь бить меня, ты можешь запереть меня, связать, заткнуть рот тряпкой, но это ничего не изменит, отец. Ты позволил Акико творить, что вздумается, а сам закрывал на это глаза! — я посмотрела на него и медленно поднесла к губам руку, чтобы стереть выступившую после пощечины кровь.

Нарамаро полыхнул гневным взглядом, приготовившись что-то сказать, но я резко шагнула вперед и тряхнула головой.

— Мне стало плохо в первый же день в поместье Минамото, я чуть не умерла, провела столько времени в покоях, а ты поверил в какую-то болезнь? Потом я шаталась во время оглашения помолвки и едва не лишилась сознания, и ты опять предпочел ничего не заметить!

Отец вздрогнул, сузив глаза. А я же продолжила говорить — запальчиво, сбивчиво и яростно. Я знала, что если сейчас не достучусь до Нарамаро, не заставлю его прислушаться, то мне уже ничего не поможет.

— А то нападение на нас, отец? Как монахи-сохэй нас нашли? Откуда знали наш путь? Да и были ли это сохэй, за белыми масками сложно сказать… зачем они бросились в погоню за мной и Таро в лес? Кого действительно они хотели убить в этом набеге? Нужно быть дураком, чтобы подумать, что они могли действительно одолеть отряды Токугава и Минамото! А сохэй дураками не были никогда! Так в чем был истинный смысл их налета?..

Я раскраснелась. Нервы были натянуты и накалены до предела. Я сжимала вытянутые вдоль тела кулаки и не отводила требовательного, настойчивого взгляда от Нарамаро.

А тот уже не казался таким равнодушным и разгневанным, как даже несколько минут назад. Он смотрел на меня с незнакомым, странным выражением, но не пытался ни ударить, ни заставить замолчать. Я не могла расшифровать его взгляд, не могла понять, что за эмоции плескались в глубине его глаз, и лишь надеялась, что смогу зародить в нем хотя бы зерно сомнения.

— А потом Акико всеми силами пыталась расстроить нашу помолвку с Таро. Лгала, что умер, что он не выбрался из той ловушки. Пыталась сосватать меня старику — как раз в тот самый момент, когда Акихито покинул дворец. Бросила меня в подземелья. Открыла правду на мое происхождение… да, я сбежала с Тадааки-саном! Во всем твоем огромном дворце нашелся лишь один достойный самурай, который еще не забыл свои клятвы и обеты. Не забыл, что