Когда расцветёт сакура - Виктория Богачева

— Но в ту первую ночь… когда я очнулась, ты был рядом! — я цеплялась за соломинку.

— Ты были при смерти тогда. Конечно, я должен был быть рядом, — Таро вновь улыбнулся: самыми уголками губ. Но когда он заговорил, в голосе веселье не звучало. — Ступай, уже поздно. Завтра будет очень долгий день.

Это прозвучало как приказ. Мягкий, любезный, но приказ, и мне пришлось подчиниться. В палатку я вернулась в одиночестве и с сожалением.

Наверное, к некоторым вещам я не привыкну никогда, но и не восхищаться тем, как он пытался сберечь мою честь — даже от меня самой — я не могла.

Таро меня не обманул. Наступивший очень быстро следующий день и впрямь оказался долгим. И трудным. Как и все последующие дни.

Мы находились в дороге от заката до рассвета, и я ехала верхом сама. На той самой смирной кобыле, которая спасла меня и принесла в лагерь. Компанию мне чаще составлял Тадааки-сан, потому что Таро то опережал строй и возглавлял его, то замыкал и плелся в самом конце, то отправлял во все стороны дозорных, то пропадал куда-то и появлялся в группе из нескольких человек…

Тадааки-сана же я, признаться, и не ожидала увидеть с нами. Я думала, Таро отсылает его к Фудзивара, и удивилась, когда он остался. В один из первых дней я заговорила об этом с ним самим, и мужчина, встретивший уже немало зим, посмотрел на меня, как на глупое дитя.

Он ничего не сказал. Я догадалась сама — спустя время.

Конечно, он поехал с нами. Он предал сёгуна, хотя был должен служить ему. Он переметнулся к Минамото. Он помог мне сбежать.

Он ехал с нами, чтобы мой отец мог его казнить — если пожелает. И ехал по доброй воле, без кандалов и без принуждения.

Мы провели бок о бок немало часов, и я подозревала, что Таро приказал ему развлекать меня. Иначе я никак не могла объяснить, почему он ехал рядом и смиренно выслушивал все мои вопросы. И даже, порой, отвечал на них чем-то большим, чем парой слов.

— Почему вы выбрали Минамото? — раз за разом спрашивала я его, и однажды он сказал.

— Такеши-сама должен был стать сёгуном. Тогда бы все сложилось иначе.

— Но он не мог… — растерянно отозвалась я, поймав взглядом затылок Таро где-то впереди нас. — С одной рукой…

— Он величайший самурай, чье имя навеки вошло в историю нашей страны, — упрямо насупился Тадааки-сан. — Править должен был он. С одной рукой или нет, он по-прежнему участвует в сражениях и возглавляет армию. Когда требуется. И у него достойные сыновья.

— Акихито тоже достойный, — выпалила я прежде, чем успела подумать.

Мне стало обидно за старшего брата. Он старался, как мог. Даже несмотря на балласт в виде Акико, Кёсукэ и собственной ноги, что тянул его к земле.

— Он калека, — жестко и жестоко отрезал Тадааки-сан. — Он никогда не сможет повести за собой армию. А Кёсукэ-сан — зависимый безумец.

Он рубил правду с плеча, не считаясь ни с чьими чувствами, в том числе, с моими, ведь говорили мы о моей семье.

Такеши Минамото без руки по-прежнему оставался величайшим самураем, которому поклонялась половина страны. Мой старший брат, который хромал, в глазах других был лишь жалким калекой. Так чудовищно несправедливо и бесчеловечно. Но о милосердии и жалости в этом мире и с этими людьми говорить не приходилось. Они встречались со смертью каждый день и не боялись ее. Они видели, как умирали другие. Они убивали сами. Они терпели боль и были готовы терпеть пытки.

Интересно, сколько таких, как Тадааки-сан, найдется по всей стране? Которые смотрели на семью сёгуна, нахмурившись и скривив губы. Акихито, Кёсукэ, Акико… Нарамаро Татибана пришел к власти через кровь и войну, когда Такеши Минамото целиком вырезал клан Тайра, подчинил себе Токугава — клан своей жены и заключил союз с Асакура. А после — убил его главу, старика Дайго, и позаботился о том, чтобы новый глава стал полностью от него зависим. Такеши Минамото пережил войну, плен, смерть своей родни, пытки. Он лишился руки. Никто не сделал для победы больше, чем он, и, конечно, люди ожидали, что сёгуном станет он.

Но он сам ступил в сторону, и место сёгуна занял мой отец. Прошли годы, одно поколение почти сменило другое, но из наследников у моего отца: калека, безумец и бастард.

Я вновь посмотрела на Таро и закусила изнутри щеки.

Если всего лишь двадцать пять лет назад сёгун пришел в класти через войну и кровь, то почему бы этому не произойти и теперь?..

Так размышляли многие.

Так совершенно точно размышлял Тадааки-сан.

А Минамото?..

* * *

В последний вечер перед тем, как мы должны были достичь земель клана Асакура, по которым пролегала южная граница империи, и встретиться с нашими отцами, поздним вечером Таро, изменив своему правилу, пришел ко мне в палатку.

Когда я заметила движение полога, то даже не поверила своим глазам: настолько не ожидала никого увидеть. Я привыкла, что, когда я уходила в палатку, никто меня не тревожил до самого утра, и это правило, установленное им самим, Таро соблюдал неукоснительно.

Но в тот вечер все пошло иначе.

Я переплетала на ночь косу, когда он вошел, чуть пригнувшись. Гребень выпал из рук, и я резко повернулась к нему.

— Позволишь? — спросил Таро, и неуместная, горькая улыбка появилась на моих губах.

Я бы хотела, чтобы он проводил со мной каждую ночь.

Он опустился на циновку напротив меня — как и в тот день, когда мы оставались наедине в последний раз.

— Завтра мы пересечем границу с Асакура, — сказал он.

— Клан твоей старшей сестры.

— Едва ли нас будет встречать Хоши, — Таро повел плечами.

Он вдруг бросил на меня резкий взгляд, от которого в груди что-то болезненно сжалось.

— Ты выглядишь гораздо лучше, чем в самый первый день, когда кобыла принесла тебя в лагерь.

Вроде бы простые слова, тогда почему щекам стало так жарко?.. Я посмотрела ему прямо в глаза. Впервые за долгое время не искоса, не вскользь. Если я оправилась после всего, что случилось, когда я сбежала из дворца, то Таро, казалось, стал старше разом на несколько лет. Недавно он снял повязку, и теперь к шраму через всю щеку добавилась свежая отметина, едва не лишившая его глаза. К счастью, удар пришелся по касательной, и лишь разрубил надвое бровь. Рана еще не зарубцевалась до конца и, кажется, болела.