Ангел за маской греха - Алиса Бренди

Я чуть не потерял её.

Поднял её на руки. Она обхватила руками мою шею, уткнулась лицом мне в плечо и так и держалась, не отпуская. Не плакала. Просто дышала, молчала и цеплялась за меня. Я понёс её к машине сквозь темноту леса, освещая путь дрожащим светом телефона, и она так и не разжала рук.

Потом всё смешалось в один сумбурный поток. Полиция. Скорая. Вопросы, показания, осмотры. Я стоял рядом с ней, не отходя ни на шаг — когда фельдшер проверяла её пульс и осматривала шею, когда полицейский записывал её слова в блокнот. Эля отвечала спокойно, чётко, без истерик. Голос не дрожал. Слёз не было. Она держалась так, будто это был просто ещё один день, ещё одно испытание, к которому она уже привыкла.

Я смотрел на неё — на грязное лицо, исцарапанные руки, борозду на шее, синяки на запястьях — и думал: она стала слишком сильной. Сильнее, чем должна быть в двадцать один год. Она не должна была привыкать к попыткам убийства. Не должна была спокойно рассказывать полиции, как её душили верёвкой. Но она привыкла, и это разрывало меня изнутри.

Обещаю, Эля, думал я, глядя на её профиль в свете фар полицейской машины. Обещаю, что это в последний раз. Больше ничего с тобой не случится. Клянусь.

Позже я узнал всю историю. Этот урод — Паша, молодой депутат с блестящей карьерой — убил её родителей. Это он был за рулём той машины, а не Егор Пономарёв, который сидел в тюрьме. А Пономарёв действовал по его указке — пытался отравить Элю, застрелить, убрать любым способом. Всё это делал он. Всё из-за одного человека, который боялся, что она вспомнит его лицо.

Эля столько пережила. Столько боли, страха, потерь. Она не должна была становиться сильнее. Не должна была закаляться в этом аду. И мы бы тогда не познакомились. Может быть, когда-нибудь встретились бы — в другое время, в других обстоятельствах. Но тогда она не потеряла бы родителей. Не работала бы ночами в этом клубе. Не пережила бы изнасилование. Не лежала бы в лесу со связанными руками, ожидая смерти возле ямы, вырытой специально для неё.

И я тоже был виноват. Я тоже часть того ада, через который она прошла. Я спас её сегодня. Но это не стирало того, что я сделал с ней тогда. Вина до сих пор жгла изнутри, тяжёлая, липкая, неотступная.

Увозя её домой, я всё думал об этих двух уродах — о Паше и о Пономарёве. Странно, но к Пономарёву я не испытывал такой ненависти, как к этому депутату. Даже тогда, когда считал его виновником всего — аварии, смерти родителей Эли, покушений на неё. Может быть, потому что не видел его в деле. Не видел, как он душит её верёвкой, как копает ей могилу, как смотрит на неё с холодным расчётом убийцы. Пономарёв был просто именем в деле, фигурой в новостях. А этот — он был реальным, живым чудовищем, которое я видел своими глазами.

Я все думал, что тюрьма — слишком мягкое наказание для Пономарева. Но так и не решил тогда, что именно с ним делать.

А сейчас я точно знал, кто какое наказание получит. Депутат умрёт. Не сегодня, не завтра, но умрёт. А Пономарёв... тут как повезёт. Он же перешёл дорогу «большим» и опасным людям. А его дружок, этот Паша, смог это скрыть, выручил его, прикрыл. Но теперь «большие» люди всё узнают.

И, может, его пожалеют. Может, дадут шанс искупить вину. А может, его найдут в камере с перерезанным горлом или он просто исчезнет без следа однажды ночью. Как повезёт. Как решат те, кому он задолжал. Мне всё равно. Его судьба меня не волнует. Главное, что Эля в безопасности.

Мы приехали к ней домой. Зашли в квартиру. Эля по-прежнему была спокойна — даже отказалась от каких-либо успокоительных. Я не стал настаивать.

Она ушла в душ, а я остался на кухне, варить кофе. Когда она вышла, волосы были ещё мокрыми, капли воды стекали на плечи. Светлая пижама — простая, домашняя, ничего особенного. Но Эля выглядела так... красиво. Просто красиво. Без косметики, без причёски, уставшая, с синяками на запястьях и ссадиной на шее — и всё равно красиво. Мне захотелось прижать её к себе, обнять, не отпускать. Но я сдержался.

Мы сели за стол, пили кофе молча. Она обхватила чашку обеими руками, смотрела в окно, иногда делала маленькие глотки. Я наблюдал за ней и видел, как постепенно глаза начинают закрываться, как голова клонится вниз, как она борется со сном, но проигрывает.

Хотелось остаться или увезти её с собой. Но я не хотел давить на неё своим присутствием. Сегодня было слишком много всего. Может, тот поцелуй ничего не значил. Может, это было действие шампанского, эмоций. Может, завтра она пожалеет.

Допив кофе, я поставил чашку в раковину и начал собираться.

Я уже надел куртку, когда услышал:

— Дима.

Меня буквально дёрнуло. Никогда ещё моё имя не звучало так — так значимо, так весомо. Звук собственного имени из её уст ударил по мне сильнее любого крика. Она назвала меня по имени. Впервые. За всё это время она ни разу не обращалась ко мне — ни Дима, ни Дмитрий Александрович, никак. Я замечал это, конечно. И это ранило. Каждый раз, когда она избегала называть меня, это напоминало о той пропасти, которая была между нами. А сейчас — она произнесла моё имя, и внутри что-то резко сжалось, горячей волной поднялось к горлу.

Я обернулся и посмотрел на неё.

Эля стояла в коридоре, босиком, в своей светлой пижаме, мокрые волосы падали на плечи. Смотрела на меня — долго, внимательно, будто пыталась что-то понять, что-то решить. А потом подошла. Слишком близко. Так близко, что я чувствовал запах её шампуня, видел каждую царапину на её лице, каждую тень усталости под глазами. Она подняла взгляд, посмотрела мне прямо в глаза и тихо сказала:

— Не уходи. Останься. Пожалуйста.

Всё. Если у меня ещё и были какие-то сомнения — что, может быть, ей лучше без меня, что я давлю на неё, что ей нужно время и пространство — то сейчас они исчезли. Просто испарились. Я смотрел на неё, на это усталое, измученное, но такое живое и любимое