Цена (не) её отражения - Тория Кардело

— Ноктюрн, — поправил он. — Навсегда. Рядом с тобой. Здесь.

Его нежный голос обволакивал, успокаивал, словно теплое одеяло в холодную ночь.

— Ты так долго шла ко мне. Преодолела столько препятствий. Я горжусь тобой, моя храбрая, прекрасная Александра.

Он называл её Александрой, не Алей. Именно так она представилась ему в этом месте, наивно представляя, будто в «идеальной» жизни она не скромная толстушка Алечка, а уверенная красавица Александра.

— Где мы? — спросила она, все еще дрожа от пережитого ужаса.

— Во дворце Прядильщицы Снов, — его глаза загорелись странным огнем. — В самом сердце Ткани Снов. Ты сама нашла дорогу сюда, преодолела все кошмары, все страхи. Твоя трансформация почти завершена.

Он произносил это с таким восторгом, с таким обожанием, что сердце Али сжалось от эфемерного счастья, преследовавшего её в этом мире. В голову вторглась мимолётная мысль, что она наконец нашла свое место, свой дом, того, кто будет любить её.

Ноктюрна.

— Осталось совсем немного, — прошептал Ноктюрн, наклоняясь к самому её уху. — И ты станешь частью этого мира навсегда. Моей навсегда. Разве не этого ты хотела?

Его дыхание щекотало шею, вызывало приятную дрожь. И Аля почти готова была сказать «да», почти готова отдаться этому иллюзорному чувству безопасности и принятия…

Но что-то удерживало. Какое-то маленькое, настойчивое сомнение грызло душу.

«Символы надежды», — вспомнила она вдруг. Она ведь искала их. Для чего-то важного. Для кого-то важного.

«Роман».

Не Ноктюрн, а настоящий Роман. Тот, кто смотрел на неё — на настоящую её — с любовью и принятием.

— Теперь нас ждет долгая совместная жизнь в идеальном мире, — сказал он торжественно, будто произносил заученную речь. — Здесь, где ничто и никто не потревожит нашу прекрасную любовь. Ты будешь вечно молодой и красивой, а я — вечно преданным тебе. Как и должно быть. Как было предопределено.

Его речь звучала слишком высокопарно. Слишком напыщенно. Словно говорил не Роман, а актер, читающий чужой текст. Или марионетка, которой управлял кукловод.

«Агата. Это она. Она контролирует его».

Аля отстранилась немного, заглянула в его глаза. Такие синие, такие пронзительные — и такие пустые. Как у красивой фарфоровой куклы. В них не осталось ни капли от той теплоты, того живого света, что был у Романа, когда он смотрел на неё на мосту, в кино, у него дома.

— Я не хочу стать призраком, — сказала она, удивляясь своей смелости. — Не хочу быть иллюзией. Фантомом.

Губы Ноктюрна расплылись в идеальной глянцевой улыбке, вызывающей мурашки по коже.

— Но, Александра, — произнёс он мягко, словно объясняя ребенку простую истину, — именно здесь всё настоящее. Этот мир — не иллюзия, а истинная реальность. Более настоящая, чем та, от которой ты так стремилась сбежать.

Аля покачала головой. Внутри неё проснулось что-то сильнее страха и отчаяния.

— Нет. Всё здесь призрачное. Всё подчиняется Прядильщице Снов. И ты теперь тоже. Это не ты говоришь, Роман. Это она — через тебя.

Его лицо на мгновение исказилось, словно маска, готовая треснуть и показать истинный облик. Но лишь на мгновение. Потом — снова эта идеальная, пустая улыбка.

— Ты устала, милая. Потрясения измотали тебя. — Он снова крепко обнял её, зарылся лицом в волосы. — Я так люблю тебя, Александра. И совсем скоро мы будем вместе навсегда. Осталось всего несколько часов для твоей окончательной трансформации и перехода на Ткань Снов. И тогда начнется наша идеальная жизнь. Бесконечная. Совершенная.

Его руки успокаивающе скользнули по её спине, но совсем не согрели — они были холодными, скользкими, как мраморные пальцы статуи. От каждого движения его ладоней она чувствовала мурашки, будто по коже ползли ледяные пауки.

Краем глаза Аля заметила шевеление в зеркалах. Эти безмолвные свидетели кошмара всё ещё окружали их. И то, что они показывали теперь, заставило кровь буквально застыть в жилах.

Там, в отражениях, появилась она. Настоящая. Аля Кострова. В своей старой мешковатой куртке, с растрёпанными волосами, выбивающимися из-под дешёвой вязаной шапки. Она перебегала дорогу, не глядя на светофор, не видя несущийся на полной скорости автомобиль. Водитель, разговаривающий по телефону, тоже не заметил её.

Удар.

Её тело взлетело в воздух, как тряпичная кукла, и рухнуло на асфальт с жутким хрустом ломающихся костей. Она увидела, как голова неестественно дёрнулась, как рука вывернулась под невозможным углом, как изо рта брызнула алая струйка. В ушах раздался оглушительный звон, но она знала — в той реальности не было ни звука, только тихий болезненный стон.

Ноктюрн резко прижал её к себе, закрывая ладонью её глаза, но она уже всё увидела.

— Ничего, всё будет хорошо, — прошептал он у самого её уха. — Это просто испытание на пути к идеальной жизни. Главное — что теперь мы рядом.

Он наклонился, его губы коснулись её губ. Холодные, как у трупа, вытащенного из реки. Она содрогнулась и попыталась отпрянуть, но он держал крепко, жадно углублял поцелуй.

И в этот момент вся правда обрушилась на Алю, как лавина, сметающая всё на своём пути.

Она умирала. Прямо сейчас. Там, в реальном мире, её тело, изуродованное аварией, медленно угасало в больничной палате. А здесь, на Ткани Снов, её душа готовилась стать вечным пленником — призраком в мире иллюзий, красивой оболочкой без сути.

Ужас проник в каждую клетку её существа. Не тот детский страх перед монстрами под кроватью, а всепоглощающий ужас перед небытием.

Она не хотела этого. Не хотела умирать в шестнадцать, не успев ничего по-настоящему. Не хотела становиться тенью, вечным странником в чужих снах. Не хотела терять всё, что делало её человеком — боль, страх, несовершенства, даже эти ненавистные складки на животе, которые теперь казались таким драгоценным доказательством того, что она живая.

Аля резко оттолкнула Ноктюрна. Он отступил, удивлённо подняв брови; в глазах мелькнуло что-то чужое, нечеловеческое.

— Это не путь к идеальной жизни! — её крик разорвал тишину зала, отразился в тысячах зеркал, вернулся к ней со всех сторон, как приговор. — Это смерть! Смерть всего настоящего! Всего, что делает меня человеком, а не… не этой куклой!

В глубине его синих глаз мелькнула вспышка боли, но почти мгновенно погасла, утонув в привычной маске холодного совершенства.

— Александра, милая, что ты говоришь? — голос прозвучал сладко, как сироп, но как никогда фальшиво. — Неужели ты хочешь вернуться в тот кошмар?

И тогда Алю прорвало. Горький, истерический смех вырвался из горла, смешавшись со слезами. Это было надрывное отчаяние на самой грани между безумием и просветлением.

— Да, хочу! — она давилась смехом и соленым вкусом слез. — И я просто Аля. Алька Кострова из десятого «А»,