Цена (не) её отражения - Тория Кардело

Он застыл на месте, будто наткнулся на невидимый барьер. Привлекательные черты исказились в искреннем недоумении, отчего он вдруг показался почти… человечным.

— О ком ты говоришь, Александра? — в его обычно бархатном голосе проскользнула легкая дрожь. Этой едва уловимой нотки страха оказалось достаточно, чтобы в ней вспыхнула надежда.

Аля сделала шаг вперед, затем еще один, пока не оказалась так близко, что могла разглядеть мельчайшие детали его лица — золотистые крапинки в радужке, родинку на скуле, легкую неровность бровей, которую не замечала раньше. Всё это было так знакомо, так дорого…

— Рома, — прошептала она нежно, будто говорила о чём-то невероятно ценном и трепетном. — Помнишь, как ты спас меня на том мосту? Я стояла там, на краю, готовая шагнуть в пустоту. А ты появился из ниоткуда. — Её пальцы дрогнули, когда она осторожно коснулась его щеки. — Отогнал этих дураков. Удержал. Не дал мне совершить самую страшную ошибку.

В его глазах, как луч света в тёмной комнате, мелькнул слабый проблеск осознания.

— Помнишь, как ты порвал мою картину-ключ? — продолжала она, чувствуя, как голос становится тверже. — Ты знал, что она ведет сюда, к Агате. Знал, чем это закончится.

Его зрачки расширились. Грудь вздымалась неровно, словно он только что пробежал марафон.

— Помнишь, как мы недавно вместе прогуляли школу? — её пальцы сжали его руку, и она почувствовала, как под кожей дрожат сухожилия. — Два самых лучших дня в жизни? Ходили в кино на тупой ужастик, тусовались в заброшке, ели пиццу у тебя дома? Ты тогда сказал, что тебе нравится моя искренность…

По его лицу пробежала судорога — словно внутри него боролись две сущности, два сознания. Его пальцы сжали её с такой силой, что стало больно, но она не отдернула руку.

— Помнишь, как мы рисовали друг на друге лунными красками? — шептала она, чувствуя, как слезы катятся по щекам. — А потом увидели эти узоры в реальном мире? Это было доказательство — наши чувства настоящие не только здесь, но и там.

Его руки задрожали сильнее. Он сглотнул с таким усилием, словно в горле у него застрял камень.

— Помнишь, как мы были вместе там, в том, живом мире? — её голос сорвался, превратившись в хриплый шепот. — Ты смотрел на меня — на настоящую меня, Рома. Не на эту идеальную куклу, а на обычную девчонку с лишним весом и веснушками. — Она прижала его ладонь к своей щеке, чувствуя, как она трясётся. — И в твоих глазах не было отвращения или жалости. Только тепло и понимание.

Между ними повисла тишина, густая, как туман. И вдруг его глаза наполнились осознанием, таким острым, таким живым, что у неё перехватило дыхание.

— Черт… — в одном этом слове уже не было гладкой театральности Ноктюрна — лишь глухое отчаяние Романа. Её Романа, с которым сделали что-то страшное.

— Она погрузила меня в сон за то, что я раскрыл всю правду тогда, на мосту, и порвал картину. Она поняла это… — выдохнул он, поражённо осматриваясь по сторонам. — Аля, что ты тут…

Она не дала ему договорить. Бросилась в его объятия, вжалась всем телом, вдыхая его настоящий запах — не приторную сладость Ткани Снов, а его настоящего.

— Всё хорошо, — прошептала она, уткнувшись лицом в его плечо. — Я просто сплю… Рядом с тобой. С моим символом надежды среди вечного кошмара.

Она ощущала его тёплые, живые руки на своей талии.

Они тряслись, но в этой дрожи чувствовалась не слабость, а невероятная сила пробуждающейся жизни.

Когда Аля подняла голову, их взгляды встретились. В его глазах бушевала целая буря эмоций — боль, страх, надежда, нежность, решимость. И что-то еще, глубокое и всепоглощающее, заставляло даже самые страшные кошмары на миг замереть и отступить.

Любовь.

Он бережно коснулся её лица, пальцы скользнули по щеке, стирая слезы. Его прикосновение согрело её уютным пламенем камина в осеннюю ночь. Кончики пальцев провели по линии подбородка, остановились на губах, словно запоминая каждую черточку, каждую неровность.

— Аля, — он произнёс её имя, как клятву, как молитву, как единственную истину в этом мире иллюзий. — Моя Аля.

Она не могла дышать, потому что внутри все трепетало натянутой струной. Её тянуло к нему с неумолимой силой, как планету к солнцу.

Аля почувствовала его губы на своих — мягкие, теплые, настоящие. В этом нежном трепетном поцелуе ей почудился привкус самой жизни — неидеальной, но такой драгоценной. Вкус слез, смеха, утрат и обретений. Вкус правды.

Время остановилось. Исчез страх, боль, одиночество. Остались только они — два человека, держащиеся друг за друга среди бури.

И в этот момент она поняла — она нашла свой первый символ надежды. Любовь. Не иллюзорную, не идеальную, а настоящую. Любовь, которая принимает тебя целиком — со всеми изъянами, страхами, несовершенствами. Любовь, которая видит красоту в самой сути, а не во внешней оболочке.

Любовь, ради которой стоит бороться. Стоит жить.

Когда их губы наконец разомкнулись, он посмотрел ей в глаза с непоколебимой решимостью.

— Мы выберемся отсюда, — его голос прозвучал твердо, как сталь. — Я обещаю. Мы вернемся в настоящий мир. Вместе.

И она верила ему. Верила всем сердцем. Потому что в мире иллюзий нашла самую настоящую реальность — их чувства.

Но внезапно Роман оторвался от неё, будто получил удар током. Посмотрел в ближайшее зеркало, и его лицо буквально на глазах потеряло краски — губы побелели, кожа приобрела мертвенно-серый оттенок, словно кто-то выкачал из него всю жизненную силу. Глаза наполнились первобытным ужасом.

«Что происходит? Ткань Снов сопротивляется?»

— Ты не просто спишь… — его голос дрогнул и сорвался, застрял где-то в горле. От его судорожного вдоха сквозь тонкую ткань совершенной белой рубашки проступили ребра. — Это всё правда, да? Ты умираешь там?..

Его пальцы впились в её плечи — не до боли, но с такой силой, что дрожь его рук передалась и Але. Каждое прикосновение обжигало, оставляло на коже незримые ожоги.

— Они нашли тебя? — в этих трёх словах заключалась целая вселенная ужаса.

Каждое — острое, ранящее, неумолимое. Так странно было слышать свой приговор из чужих уст — будто смерть становилась реальной, только когда её признавал кто-то ещё.

Горло Али сжалось, как от невидимой петли. В ушах нарастал гул, подобный приливной волне. Перед глазами заплясали чёрные пятна, сливающиеся в причудливые узоры. Кожа покрылась липким, холодным потом, одежда прилипла к спине мерзкой плёнкой.

Дышать стало тяжело, но она заставила себя кивнуть. Даже столь обыденный жест