От любви до пепла - Анель Ромазова

Мелкий не так прост и наивен как кажется. Ушлый манипулятор.

Тянет своего Пикачу за уши и при этом обезоруживающе заглядывает мне в глаза. Давит на слабо и мое каменное сердечко екает.

Вид у него такой, как будто секунд через пять сырость разведет. Пока я нерасторопно подбираю варианты, что последует дальше и основную часть, где Каринка меня в лохмотья размотает, если ее коронованный прынц вернется с прогулки расстроенным.

Он, шустренько хватает за шею, врезается носом в яремную вену. Одним махом лишает альтернативы. Обнимаю щуплое тельце и пересаживаю себе на колени.

Он незамедлительно мостится на грудь, ища во мне поддержку и сопя крохотной носопыркой куда-то в область подбородка.

Чувствую себя немного в ахере. Ловлю стопор. Один в один повадками в мою Каринку. Продавливает на чувствительность, прогибает и плавит стальную оболочку.

Руки какой-то своей жизнью живут. Из самых далеких закромов подсознания тянется неопределенная, сентиментальная бобуйня. Не верю себе. Тому, что и как делаю, тоже не верю. Все непроизвольно случается.

Я в жизни детей на руках не держал. Откуда что берется, черт его пойми. Кладу ладонь на спину чудушку, жмущемуся ко мне как к кому то вызывающему доверие. Глажу со всей осторожность. Опять же, учитывая то, что к волосам и голове он не дает прикасаться.

Мозг простреливает несбыточным порывом. Хочу, чтобы Каринка мне такого родила. Не на меня, на нее похожего. С ее ясно — синими глазами. Намного круче, если бы девочка, полная ее копия. Две Каринки. Две змейки. Чем больше ее вокруг, тем лучше. Загораюсь этими мыслями. Желаниями. Сам себе побаиваюсь в них сознаться.

Прикидываю, как она "обрадуется", если посетившую шизу вслух произнесу. Бежать будет без оглядки. Кто от таких как я детей хочет? О чем вообще речь. Кукушка, совсем точно, тронулась не в том направлении. О таком даже думать табу.

Пока фантазии в башке гоняю. Малой совсем затихает. Ручонки сползают. Перекладываю затылком на сгиб локтя, чтоб ему удобней спать было. Добавляю температуру в салоне и двигатель не глушу. Звук в динамиках убавляю, чтоб Моцарт «Лунную сонату» тише накачивал.

Мот, блядь, играя на фортепиано, ни разу не ошибся. Еще до его смерти в Лондоне носил одному эксперту на прослушивание. Авторитетный дядька был в шоке от безупречности исполнения. Предрекал сногсшибательную перспективу и блестящую карьеру. Только у Мота нет будущего. Говняное прошлое и сырая могила.

Часто его запись включаю, и первый раз с обычной тоской и принятием, что его больше нет, на щемящую душу мелодию, реагирую.

Заеб в другом. Я себе не могу позволить такую роскошь, как нормальная жизнь. По жестокой иронии официально ношу его имя. Вот и все дела. Как-то я подзабыл с Каринкой, кем на самом деле являюсь. Вспоминать не хочется. Но забывать нельзя.

— Пикачу. Разряд молнии… пика… пика, — Ванька бубнит во сне.

Семейная черта. Только я ору как подкошенный ебанавт, а он походу с кем — то воюет в компании со зверьем.

Беспокойно копошится и вот-вот на подлокотник мягким местом скатится. Приходится обнять и к себе придавить крепче. Подкачиваю размякшую тушку, чуть резче, чем требуется. Тут уж прости, как умею.

— Тшшш спи. всех победим и всем наваляем, — шепчу максимально тихо.

Жарко в салоне, поэтому наверно неймется. Стягиваю с него шапку за пушистый помпон. В ноздри резко ударяет конфетный запах детского шампуня и еще чего-то. Нюхаю макушку, приложившись носом к его кудряхам.

Молоком что — ли?

Волей-неволей пропускаю треск и ломку тектонически прочных могильных плит, сковавших мое нутро. Капитально фундамент на броне подтачивается. Мои руки Каринкой пахнут. Сопящий комок молоком и ванилью. Тошнотворный смрад тлена не выдерживает супротив двух этих ароматов. Нейтрализуется и испаряется.

Откидываюсь на спинку и прикрываю веки. Кажется, что и не сплю вовсе. Пару секунд в белом мареве плаваю. Выныриваю от настойчивого лепета и беспокойного ерзанья по коленкам.

— Просыпайся. Ваня уже встал… — Ванька прижав ладошки к моим щекам, начесывает по щетине. Выпячивает нижнюю губу и заявляет капризно, — К мамочке хочу.

— Поехали, — хрустнув позвонками, разминаю шею, затекшую от сидения в долгом и неудобном положении. Глубоко вдыхаю. Разгоняю кровь и кислород.

Кудрявый перелазит на свое место, тянет мне ремень. Настырный какой тип. Сосредоточенно вглядывается, пока мой оторопелый мозг не допирает, что тоже надо пристегнуться.

Спать без сновидений оказывается, ахуенно бодрит. В башке полный штиль. По пути вызваниваю Макса, делаем небольшой крюк, чтобы его забрать.

Он залетает в салон и светит багровым фонарем на пол хари. Стиснув челюсти от негодования, сходу предупреждаю, чтоб матами поаккуратней сыпал, когда раздув ноздри делится, что опять с «добрым» отчимом территорию не поделил.

Перебраться в снятую хату, как я предлагал, Макс категорично отказался. Сестренка у него четырехлетняя и мать конченная алкашка. Нет, нет, да ночует, дома проверяя, все ли в порядке.

Ладно, пока с тандыром будем химичить, порешаю детально, как ему помочь. Вавилов уже Питере, белку свою рыжую обхаживает, попрошу взять Макса на поруки, пусть в порту обязанности выделит. Тачки там, на наличие комплектации проверять. Котелок у Макса хорошо варит, справится. Все лучше, чем по углам побираться.

Дергаю с панели телефон, когда метров двести до коттеджа остается. Набираю Змее. Протяжные гудки секут слуховые отверстия.

Блядь!

Где она? Почему трубку не берет?

Интуитивно начинает подколачивать. Половина двенадцатого, у нее будильник на девять выставлен. Из ничего на подкорку мрачные тени нагнетаются.

Паркуемся у калитки.

Вылетаю из тачки.

Цепляю глазами два следа от протекторов. Не моих, сука!

Жилы в предчувствии скручиваются. Сердечко хуярит учащенку. Дыхание согласованно с подступившим ревом глотку в лохмотья раскурочивает.

Несу Ваньку в дом на руках. То, что он обнимает за шею, еще как-то в адекватной узде держит.

Нестабильно, но сохраняет разум до того, чтобы раздеть, усадить. Включить ему телевизор.

Агония пускает метастазы. Поражает. Боль, как раковая опухоль, прогрессирует мгновенно. Начиная с нервных волокон жрет все органы, что попадаются ей на пути. В кровавую кашу постепенно и последовательно перемешивает все. Все блядь!!

Каринкин телефон спецом на столе выложен. Силой воли дожимаю, что надо его взять. Снимаю пароль.

Фото. Подпись. Отправитель Герман.

Синие океаны моей Каринки прикрыты веками, пуская на бледные щеки легкую тень от ресниц. На шее повязан красный бант.

Красный бант. На. Ее. Шее.

Череп кроит на две части. Стягиваю виски. Смертельная боль буром