От любви до пепла - Анель Ромазова

несется, ломая вены. Выкручивая нутро, затем его безжалостно разрывая. Пополам складывает. Зверь внутри меня заходится раненым предсмертным хрипом.

«Ивана можешь оставить себе. Он — твой сын и тебе по праву решать, как с ним поступить. Воспитать таким же монстром как ты сам, либо отдать хорошим людям. Карину не заслуживаем мы оба, поэтому так будет лучше. Не ищи, все равно не найдешь. У тебя ее больше нет. Прощай, сын! Ненавидящий тебя всем сердцем отец.»

Последний вопль меж ребер. Хлопок. И оглушающая тишина.

*******

Паутиной кружева, платья из белого ситца

На щеках зарево, а под маской убийца

Убийца, убийца

Руки-камни лежат на ногах неподвижно, ненавижу

Губы рваные воск залижет

Тише, тише — вдруг он всё услышит

Теряются обстоятельства нам на зло

Неизменно одно — Я кукла в клетке

Смотрят в окно Глаза монетки

За ниточки тянет кукловод, только кто

За ним прячет лицо

Он держит меня крепко

Он холоден и жесток

Паутиной кружева, паук плетёт свои сети

Красивая его жертва

В восторге все взрослые, их рады дети

Только когда полная луна

В небе как снегирь на ветке

Пропадает кто-то навеки

Открой глаза, зашей её веки

Green Apelsin (Кукловод)

Глава 49

Она жива.

Жива.

Чувствую биение его тихого пульса сквозь миллионы кубометров воздуха. Через каменные преграды и расстояние, разделяющее нас, слышу надрывный стук. Я дышу, значит, она тоже дышит.

На фото Карины больше не смотрю. Держу фокус на печатном тексте.

Иван — твой сын.

Мой сын. Мой ребенок.

Ада — его биологическая мать.

Связываю одну цепочку. Затем, и остальные звенья скрепляются.

Нигде эта информация не отзывается. Не трогает эмоционально. Его мать Карина. Для меня была, есть и остается.

А он мой.

Сука!!!

Прозрение, буквально, ослепляет. Стоцкий все это время держал Карину в заложниках моим сыном. Ада — тварь, радуйся что ты подохла, иначе собственноручно на куски порвал.

Рычу, дав волю эмоциям. Закидываю голову к верху и просто, ебаный стыд, реву во всю глотку.

Стоцкий гнойная мразь.

Что я, сука уебищная, тебе сделал?

Нестерпимо до такой степени, что в какой-то момент на колени падаю. Вбиваю кулаки до кровавого месива в пол.

— Ваня не плачет. Мамочка где?

Парализованный. Онемевший. Не сразу чувствую, подбежавшего Ваньку. Он ластится щекой к щеке. Пищит дрожащим голоском в ухо. Руками хаотично цепляется и ждет, когда прижму его себе.

Получив то, что нужно, затихает. Сковано, конечно, обнимаю. Всю кипящую мучительную агонию оставляю внутри себя, чтоб ему не навредить.

— Ты хоть не реви. Ладно, — отстраняю его личико. В глазах слезы блестят. Губешки, сжатые в тонкую линию, трясутся. Гашу в себе адское пламя вдохнув — выдохнув. Целую молочную макушку, — Поиграешь с Максом и Айзой, а я за мамой — Каринкой съезжу? Хорошо? — терпеливо застываю и дожидаюсь кивка.

— Долго? — выжимает хныкая. Прохожусь ладонью по спине. Разминаю поникшие плечи малого.

— Очень быстро, — хрен знает как, но уверенную ухмылку из себя выдавливаю.

Погано врать, но вру ради его спокойствия. Ощущения непередаваемые. Примерно такие, что жернова перемололи хребет в нано — пыль. Испепелило морально и физически. Обесточило все нервные окончания. В коматозе ничего, кроме бурления слепой ярости, не чувствую.

Разбираться в новоявленном отцовстве, пока никак не выходит.

Он мне не чужой. Мой. Мой ребенок. Мой сын.

Мотаю эти слова в голове по кругу. В целом, сам нихуя не понимаю. Выжать из перегоревшей проводки в сознании, что-либо в этом направлении, не реально.

Поднимаюсь вместе с Ванькой. Без отчета действий, на сплошном автоматизме сую ему в руки планшет. Там он уже сам разбирается.

Отвожу Макса на кухню и раздаю инструкции. Как кормить, чем завлекать. Все что ему нужно, Гера уже забрал. Больше сюда не сунуться. Макс, без всех «но», пацан ответственный.

Претит бросать Ваньку, но иного выхода нет. Не могу я. Зверь за горло душит. Без Каринки мы оба не имеем смысла.

Безусловно, понимаю важность трезвого мышления. Сажусь в машину, сходу сигарету зубами цепляю. Дымлю через нос, не вынимая.

Перемотав видео с внешних и внутренних камер в доме Стоцкого, пристально досматриваю запись, начиная с пяти утра. Все, как и прежде. Пьяный говнюк шатается по комнатам, потом в районе шести пропадает в своей спальне. В восемь съемку помехами рябит, абсолютно везде. Не только на моих камерах настройки слетели, но и на тех, к которым через вайфай подключился.

Что блядь за нахер?!!

Не раздумывая больше ни минуты. Дергаю движок.

Карина. Карина Каринка. Потерпи, родная.

Адреналином сжигает вены. Кости стирает в порошок. Еду на запредельной скорости. Шины визжат и дымятся на поворотах. От сигналов тачек, которые нещадно подрезаю, гудит нескончаемая какофония. Рулевое, бесконечно, на сто восемьдесят выворачиваю. Оплетка просто горит в ладонях.

Смазанным периферийным зрением успеваю хватать препятствия, чтоб боковиной хуеву груду метала не разъебать в хламину.

Около тридцати минут выжимаю педаль газа. Тормоз на полном ходу давлю. Резкий стоп, лопает венозные каналы. Даже не пытаюсь смаргивать кровавую пелену в глазах.

Каринка моя.

Ты нужна мне прямо сейчас.

Кислород заканчивается. Снова едкий дым затягивает легкие, добираясь до нутра и превращая его в черный камень.

Дохну Каринка. Постепенно и планомерно дохну. Будто и впрямь, за обезумевшим приступом последует резкое умерщвление. В секунду свалит без единого признака жизни. Дернусь судорожно и пиздос, стартану прямиком в адову бездну.

Еле как продышавшись возле высокого забора, подбираю в голове доступные комбинации.

Халупа Германа под защитой. Пароль на воротах он уже поменял. Только сажусь в тачку, чтобы набрать программисту, который мне черную мамбу для их системы безопасности в офисе сляпал. Лютый вирусняк одаренный парнишка по приемлемой цене подогнал, под корень уничтожает все данные. Должен и здесь подсказать, как открыть эти долбанные ворота.

Но на все телодвижения похуй становится, из-за поворота виднеется черная гробина Ратмира. Влад прицепом на пассажирском приклеился.

Петушня блядь!

Выхожу из салона. Присаживаюсь на капот своего агрегата. Выгружаю под жопу ствол и прикуриваю. Фейс транслирует похуизм, едва сдерживая ярость под скрипом челюсти.

Тянутся по одному из машины. Заценив во мне носителя прямой угрозы, в полной боевой готовности держат волыны, сняв предварительно предохранители.

— Кто старое помянет, тому пулю в череп, — срываю скрипящий смешок.

Симуляция дружелюбия никого не обманывает. Рожи у обоих оппонентов косит. Жим-жим в одном место совершенно четко прописывается. Поднимаю руки и показываю, что кроме сигареты в них ничего огнестрельного.

— Тим, что тебе здесь надо? Отпустили, вот и