Сладкое создание - С. И. Вендел

искренне, а не только лишь желание закончить разговор. То, что лорд Хакон и другие столь охотно и быстро сплотились ради Аллариона, то, что они до сих пор оставались здесь, готовые помочь чем угодно, наполнило ее благодарностью острой, словно игла, пронзающая оцепенение и панику.

Все будет хорошо.

— Мы не будем вас задерживать. Просто знайте — наши мысли и надежды этой ночью с вами и Алларионом.

Молли прикусила внутреннюю сторону щеки, сдерживая слезы, и резко кивнула на добрые слова полуорка.

— Простите, что я не слишком хорошая хозяйка. В доме есть все необходимое, просто попросите.

Его брови нахмурились на точеном лице.

— Я хотел спросить… дом…?

— Живой, да. Это магия. Он понимает вас, когда вы говорите, — подняв взгляд и голос, она позвала: — Дом, помоги им во всем, что потребуется, хорошо? Все здесь — друзья.

Ставни кухонного окна задребезжали, заставив нескольких полуорков подпрыгнуть. Даже сквозь рыжеватый мех Молли показалось, что Балар побледнел, озираясь на балки, — до него дошла реальность разумного дома.

Его ответ, похоже, не прибавил уверенности лорду Хакону, но, когда она спросила, не нужно ли еще что-то, он покачал головой:

— Мы справимся. Будьте рядом с вашей парой.

— Я вернусь утром, — сказала Молли, больше дому, чем собеседникам.

Она вышла из дома под хор прощаний и щебет черепицы. Завернувшись в покрывала, она направилась прямо в лес, где кусты и ежевика раздвигались с ее пути. В сгущающихся сумерках она едва различала дорогу, но шагала вперед, доверяя лесу — он не даст ей упасть.



К тому времени, как Молли добралась до луга, ночь успела стать густой и холодной. В небе висел лишь тонкий серп луны, дававший едва заметный свет. Но его хватило, чтобы увидеть, как впереди открылся луг. Темнеющая фигура Белларанда стала для нее ориентиром, и, когда она приблизилась, он поднял свою темную голову. Его бездонные, влажные глаза следили за ней, пока Молли расправляла покрывало и укрывала им Аллариона — вместе со светящимися корнями, оплетающими его.

Затем она накрыла другим покрывалом Белларанда. Тот молчал, не бросив ни одной колкой реплики, пока Молли не забралась под свое одеяло и не устроилась рядом с Алларионом.

Ты поела и попила дома?

Нет. В спешке она совершенно забыла.

Он будет недоволен, когда проснется и узнает.

Что ж, а я недовольна тем, что его пырнули ножом, так что нам обоим придется какое-то время быть недовольными друг другом.

Белларанд фыркнул, издав конский смешок, и опустил свою длинную голову на них обоих, накрыв и ее, и Аллариона. Его тяжесть была надежной и успокаивающей, а тепло от его огромного тела пробивалось сквозь покрывала, защищая от ночной прохлады.

И все же Молли не могла унять дрожь.

— Он просыпался, пока меня не было?

Нет. Он еще какое-то время не проснется. Долгий сон займет столько времени, сколько потребуется.

Заглянув под одеяло, накрывавшее Аллариона, Молли увидела сияние корней. Приподняв рваный рукав его туники, она заметила кожу, уже сомкнувшуюся в розовый шрам. Рана затянулась быстро, хоть и оставалась розовой и нежной.

Но прежде чем она смогла стянуть ткань дальше, чтобы проверить рану на боку, Белларанд поднял голову и прижал ее.

Спи, синичка, велел он. Сон — лучшее лекарство для вас обоих.

Молли не могла понять, как вообще сможет уснуть после всего, что случилось, но, оказавшись в маленьком коконе, который составили они втроем, согретая и прижатая к своему фэйри, она почувствовала, как ее веки становятся все тяжелее. Тяжесть дня, тревога за Аллариона будто одновременно и спадали с нее, и давили сильнее, чем даже голова Белларанда.

Уткнувшись лицом в руку Аллариона, Молли сделала долгий, глубокий вдох.

Ты разбудишь меня, если что-нибудь случится?

Обещаю. Я позабочусь о вас обоих.

Она хотела было сказать, чтобы он не вздумал выкинуть чего-нибудь глупого, пока она спит — вроде того, чтобы завалить ее шишками или стащить одеяло, — но сон уже охватил ее.

Проснись завтра, прошептала она своему фэйри и магии, струившейся сквозь него.



Когда Молли открыла глаза, Алларион был все таким же. Он выглядел умиротворенным, как обычно в долгом сне, и это хоть немного ее успокоило. Боль не омрачала его лица, а корни продолжали мягко светиться.

Она отряхнула росу с покрывал, пока Белларанд ушел в лес облегчиться. Вернувшись, единорог сменил ее, и Молли отправилась за ягодами, чтобы хоть как-то унять голод и жажду.

Утро встретило облачностью и легким ветерком, пробиравшимся под ее плащ. Молли снова укуталась в покрывало, потом поправила другое — на Алларионе.

И тогда она заметила: корни медленно втягивались обратно в землю.

У нее в горле застрял испуганный звук:

— Постойте! — она попыталась удержать их, снова укрыть ими Аллариона, но корни продолжали уходить в почву.

Лес сделал все, что мог.

Молли не удержалась и всхлипнула, когда корни полностью исчезли. Она вгляделась в лицо Аллариона, выискивая хоть малейший признак, но он оставался неподвижен. Спокоен — и неподвижен.

Она снова укрыла его, заботливо заправив края покрывала, чтобы он не замерз.

Прошел почти час, и Молли больше не могла сдерживать тревогу.

— Если лес закончил, разве он не должен проснуться?

Исцеление требует времени, напомнил ей Белларанд. Его спокойный, мудрый тон начинал ее раздражать. Но… разговор с ним ему не повредит.

Она не знала, что сказать — все казалось пустым или неуместным. И тогда Молли начала петь.

Она пела ему каждую из своих любимых баллад, потом все его любимые песни. Она пела все, что знала, кроме погребальных песнопений — те были слишком печальны. Иногда вместе с пением текли ее слезы, и иногда Белларанд кивал в такт, хотя потом все отрицал. И все же, пока солнце медленно вставало за облаками, Молли продолжала петь.

Ее горло саднило, ноги затекли от долгого сидения, но ей было все равно.

Она пропела все утро, и когда начала последнюю песню, которую знала, к ее голосу присоединилось низкое, глубокое гудение.

Молли вскрикнула, и в ее голосе слышалась глубокая, отчаянная надежда.

Брови Аллариона нахмурились.

— Почему ты остановилась? — пробормотал он.

Она осела рядом с ним, горячие слезы обрушились потоком — омывая ее лицо и его, пока она рыдала от облегчения. Не смея броситься на него всем телом, Молли все же обняла его и прижалась к нему влажным лицом.

Она повторяла его имя, бессвязные слова — все ее беспокойство, вся ее любовь и облегчение хлынули наружу. Его