Мертвый принц - Лизетт Маршалл

со мной поговорить. — Как бы тихо ни звучал его шёпот, напряжение в его голосе, стиснутом сквозь зубы, было невозможно не услышать. — Я могу не распознать тебя так быстро во второй раз. Так что пообещай, что будешь просить как следует, хорошо?

Попросить меня.

Как следует.

Не было никакой причины, чтобы эти слова скользнули по моему позвоночнику так, как они это сделали, словно горячий, тягучий мёд. Не было причины, чтобы моя кожа выворачивалась наизнанку в каждом месте, где он прижимался ко мне, чтобы нервы тянулись, жадно, к его руке у моей челюсти. И всё же…

Блять.

Это было возбуждение? Это было желание? Или это просто я билась о прутья своей клетки, одурманенная днями одного потрясения за другим, отчаянно желая доказать самой себе, что свободна от оков лжи?

— Обещаю, — выдавила я, бездыханно, словно лишённая костей. — Я постучу. А теперь ты слезешь с меня, или мне придётся укусить, чтобы донести эту чёртову мысль?

Его плоть дёрнулась у меня за спиной.

Лишь эта одна непроизвольная реакция, мгновение утраченного контроля, столь краткое, что я не была уверена, почувствовала ли его вообще и затем он скатился с меня, его вес исчез с моей спины, и мир вокруг вдруг стал таким пустым, что мне захотелось взреветь от раздражения.

— Хорошо. — Он звучал немного запыхавшимся. — Рад, что мы это прояснили. Так о чём ты хотела поговорить настолько срочно, что не могла позволить мне спать сном невинного хотя бы до времени, чуть более близкого к рассвету?

Он всё ещё был голым.

Он разговаривал со мной, на кровати, менее чем в футе от меня, и он всё ещё был голым.

Если бы у меня была хоть малая доля его придворной выдержки, хоть капля той же сдержанности, которую я слышала в его полушёпоте, я, возможно, смогла бы сосредоточиться на деле. Но ощущение его тела отпечаталось у меня на спине, мой разум был жив воспоминанием о его обнажённой, изрезанной шрамами груди в той купальне Колрис, и тишина длилась мучительно долгий миг, пока я пыталась собрать мысли. Холодный ночной воздух. Эррик. Флакон.

Ларк.

Чёрт.

Это было изменой? Вот так заводиться под прикосновениями другого мужчины, когда любовник, которому я когда-то отдала своё сердце, мёртв — и, возможно, никогда не вернётся?

А если это так… было ли это более или менее предательством, чем то, что он брал меня, притворяясь, что не является близким другом вражеского принца?

Сосредоточься, чёрт побери. Мне нужно было сосредоточиться, и именно поэтому я сюда и пришла, из-за этих бесконечных кругов, этих вихрей мыслей. Поэтому я, с опозданием, перевернулась на одеялах, прочь от Дурлейна, от его невидимого, но настойчиво обнажённого тела, и с трудом выдавила, задыхаясь:

— Мне нужна твоя помощь.

— А. — Я почувствовала, как он двинулся в темноте, как подо мной изменилось углубление в матрасе. Тихие, босые шаги, и затем шелест ткани. — Ты поела?

— Что? — Мой суп казался бесконечно далёким. — Да, но…

— Замечательно, — сказал он, и за его голосом последовал звук пальцев, шарящих по деревянной поверхности в поисках чего-то. — И пахнешь так, будто ты ещё и ванну приняла. В целом, я назову это значительным улучшением.

— Говорила ли я тебе, — сказала я, одновременно каким-то образом раздражённая и странно взбудораженная, — что встречи с голодными дикими кабанами были куда приятнее любой беседы, которую мне когда-либо доводилось вести с тобой?

В его ладони вспыхнуло маленькое пламя, приглушённое, но достаточно яркое, чтобы на мгновение ослепить меня. Когда мои глаза привыкли, я обнаружила, что на нём небрежно наброшен халат, что должно было бы принести облегчение, но почему-то его не принесло. Он зажёг свечу на прикроватном столике, затем погасил свою магию и сказал:

— И всё же ты здесь.

— Я в отчаянии, — сказала я. — Как ты однажды выразился — я перефразирую — средний пьяница сделал бы более разумный выбор.

Он уставился на меня. Я ухмыльнулась в ответ, вспомнила, что не должна смеяться, вспомнила, что тот совет, возможно, тоже был неискренним, и почувствовала, что моё лицо вот-вот треснет надвое.

— Твоя проблема, — сказал он, аккуратно устраивая подушки вокруг себя, усаживаясь на кровати, скрестив ноги, — в том, что ты тревожно хорошо замечаешь слабости. Полагаю, привычка выживания.

— А ты предпочитаешь думать, что у тебя их нет? — предположила я.

— Я коварный убийца, Трага. Не дурак. — Он наконец поднял взгляд, подушки были выверены и точно уложены у него за спиной, тёмные кудри растрёпаны сном вокруг лица. В мерцании свечи трудно было сказать, не показалось ли мне лёгкое движение в уголке его губ. — Тем не менее, ты находишь раздражающе много из них. Ты всё ещё хочешь поговорить о своём срочном отчаянии или ты здесь лишь затем, чтобы оскорблять меня?

О.

Да.

Моё срочное отчаяние.

У меня не было никакого права чувствовать себя здесь уютно, сидя на кровати с многоликим принцем при свете единственной дрожащей свечи, ни один из нас не был толком одет, а ощущение его тела, возможно, отпечаталось у меня в позвоночнике на всю жизнь. С другой стороны… у меня не было права и слушать о его запутанных семейных отношениях. У него не было права слушать мои рассуждения о рунах, а потом запомнить каждую незначительную деталь.

Так что, возможно, «право» больше не имело к этому никакого отношения. Возможно, «неправильно» было не менее разумным, и, возможно, именно поэтому слова так легко сорвались с моих губ:

— Мне нужно, чтобы ты хранил кровь Ларка для меня.

Он напрягся.

Его взгляд метнулся к моей груди, и мне не следовало бы испытывать желание чуть придвинуться ближе — наблюдать, как его глаза цепляются за меня. Потрясающая маленькая дурочка.

— Прошу прощения? — сказал он.

— Я не могу держать её у себя на шее. — Это уже даже не было вопросом. Что-то в спокойном, глубоком голосе Эррика стёрло все сомнения и спутанные чувства — простая стратегия, и это был краеугольный камень, на котором должно было строиться всё остальное. — Я не могу так мыслить. То есть — я могу думать, но думаю и его мыслями тоже, а этого я уже сделала слишком много. Так что мне нужно избавиться от него на время, пока я не разберусь, что говорит мой собственный разум.

Дурлейн смотрел на меня.

Просто смотрел, лишённый слов.

Хорошо замечаешь слабости, сказал он — и, да смилуется над нами обоими ад, это была слабость в его взгляде. Что и почему — я не имела ни малейшего понятия. Но