Мертвый принц - Лизетт Маршалл

что-то раскрылось в чернильной глубине его глаз, что-то смягчилось в линии его бровей… и на одно короткое мгновение мне показалось, что он отведёт взгляд, свернётся на кровати и признается в худших из своих преступлений, в какой-то тайне, о которой даже сам себе ещё не говорил.

Вместо этого с его губ сорвалось:

— Я не самый надёжный человек, Трага.

— Смело с твоей стороны, — сказала я, — думать, что я этого не заметила.

Теперь он всё-таки отвёл взгляд, хотя и недостаточно быстро, чтобы скрыть дрожь на губах.

— И всё же ты с радостью доверяешь жизнь своего любовника мне, пусть он и никчёмный лжец? — произнёс он.

Я пожала плечами.

— А кого ещё мне просить?

— А. — Он на мгновение задумался. — Да, понимаю твою точку зрения.

— Это всего на несколько дней. Максимум — на несколько недель. — По крайней мере, я на это надеялась, но ведь хоть какая-то ясность должна прийти ко мне рано или поздно? С тех пор как мы покинули Свейнс-Крик, прошла едва ли неделя, ради всего святого. Оказывается, такие вещи могут происходить быстро. — Но сейчас во мне слишком много вопросов, и я не хочу принимать никаких решений, пока не найду на них ответы. Поэтому мне нужна твоя помощь.

И ведь не было никакой нужды усложнять это больше, правда?

Мы всё равно будем связаны друг с другом как минимум до тех пор, пока не доберёмся до горы Гарно и камеры Киммуры. Скорее всего, к тому времени я уже приму какие-то решения. Найду ответы. Так что даже если мне не следовало бы ему доверять, я могла спокойно доверять тому, что он и кровь Ларка будут рядом, когда я пойму, что делать и он должен был понимать это так же, как и я.

И всё же он выглядел сомневающимся.

Ещё одна слабость, если подумать. У человека без совести не было бы причин колебаться.

— Дурлейн… — обращение к его совести. Как мы вообще дошли до этого? — Помоги мне. Пожалуйста?

Его бровь взметнулась вверх, и уязвимость мгновенно исчезла.

— О, только не смей умолять, мой шип.

— Я не умоляю. — Это прозвучало резче, чем я собиралась, потому что внутри у меня что-то странно, мучительно скрутилось от этих последних слов, и я скорее разбудила бы полдома, чем позволила ему это заметить. — Я пытаюсь попросить как следует. Помнишь, как ты заставил меня пообещать?

Пока вдавливал меня в свои одеяла.

Пока его возбуждение превращалось в сталь у меня за спиной.

Судя по едва заметному расширению его глаз, это было совершенно не то, что следовало говорить — или, возможно, именно то. Какая теперь разница?

— Мы оба знаем, что ты излишне увиливаешь от сути, — добавила я, прежде чем он успел ответить, потому что давить, пока у меня есть преимущество, было просто разумной стратегией. — Я отдаю это тебе не потому, что доверяю. Я отдаю это тебе потому, что ты оказался рядом, и позволить тебе хранить это — куда удобнее, чем закапывать в лесу и потом выкапывать обратно. Что здесь, собственно, такого сложного?

Сложного.

О, сладкий ад под нами. Это тоже было не то слово.

Он моргнул, чуть слишком резко, словно пытаясь стереть что-то с внутреннего взгляда.

— Нужно ли мне напомнить тебе, что мы рушим нашу сделку, Трага?

— Что ты…

— Ты должна была освободить Мури. Я — оживить Ларка. — Его губы скривились в той самой полуусмешке, по которой я, кажется, почти начала скучать — направленной, как мне показалось, скорее на самого себя, чем на меня и мои просьбы. — Так кем это делает нас теперь? Ты понимаешь, что у тебя не осталось ни единой причины помогать мне грабить подземелья Лескерона, если вдруг окажется, что ты больше не хочешь возвращать этого ублюдка в свои объятия?

Это был веский довод.

Настолько веский, что я не понимала, как могла не увидеть его раньше.

Эта мысль казалась чужой слишком хорошей, чтобы быть правдой. Я могла просто… уйти? Покончить с придворными интригами. Покончить с огнерождёнными королями. Найти заброшенную пастушью хижину у моря, стащить пару коз и кур, освежить свои навыки рыбной ловли и зарабатывать себе на жизнь до конца своих дней. Это не так уж сильно отличалось от будущего, которое я представляла себе, убегая с горы Эстиэн; всё, что от меня требовалось — отказаться от Ларка, от последней надежды, что, возможно, он всё это время любил меня.

Смогу ли я это?

Хочу ли я этого?

Я должна была бы сомневаться. Должна была бы вспомнить солнечный свет в его волосах, искру в его глазах, должна была бы чувствовать отчаяние при мысли, что больше никогда не услышу его голос… и всё же страх, царапающий края моего сердца, не имел никакого отношения к Ларку.

Потому что мне пришлось бы уйти и отсюда.

Мне пришлось бы уехать из Дома Рассвета и его щедрых трапез или уйти пешком, возможно, потому что Дурлейн купил Пейн, и у него не было ни малейшей причины расставаться с ней ради меня. Мне пришлось бы отвернуться от дома, который мог хранить тайны моей матери. Мне пришлось бы отказаться от мечты о людях, которым не всё равно, прежде всего от подмигивания Эстегонды и морщинок у глаз Эррика. Мне пришлось бы забыть о дрожащих плечах Дурлейна.

Мне пришлось бы как-то перестать заботиться о девушке, которую он любил до смерти и за её пределами, и которая всё ещё гниёт в подземельях жестокого короля.

Глупая мысль.

Но альтернатива казалась возвращением на колени.

— Думаю, у меня есть множество причин, — услышала я собственный шёпот, и ночь вокруг нас вдруг стала очень тихой. — Но спасибо, что помог мне это понять.

Его ноздри раздулись.

— Трага.

— Да?

— Даже не думай делать всё это ради меня. — Его голос был тихим и режущим, спутанным, как колючие заросли. — Ты знаешь, чем это кончается. Ты…

— Почему? — сказала я.

— Потому что я не хороший человек, — резко ответил он, — и рано или поздно я тебя подведу. Тебя уже предавали слишком многие. Не делай себя уязвимой для этого снова.

Значит, ему было не всё равно.

Что, вероятно, вовсе не было тем выводом, к которому он стремился. Он всё ещё пытался оттолкнуть меня, даже если я больше не могла его ненавидеть, даже если он спасал мне жизнь десятки раз; он всё ещё воздвигал между нами те стены изо льда и кислоты, как делал с самого начала. Но вначале я думала, что он защищает