Сгорая от любви - Рокиа

— Смотря, когда, — шепчу я, и это, пожалуй, первый честный ответ, который я нахожу в себе силы дать.

— Смотря, когда, — повторяет он.

Я неловко прочищаю горло:

— Что вам сказала Дама Ингрид?

— Что ты предашь меня. Что ты плетешь заговоры с врагом и лжешь.

Я крепко сжимаю простыню пальцами:

— И вы ей верите?

— Я верю, что ты лжешь, да. — Он поднимает лицо. — И верю, что порой ты до смерти боишься того, кем я стал. Но я абсолютно уверен, что ты никогда не сможешь меня предать, и мне не нужен детектор, чтобы знать это.

Я слегка расслабляю плечи, удушливый спазм в желудке ослабевает, но я не отвожу от него взгляда. Не в этот раз.

— Что такое? Хочешь сказать, я ошибаюсь, Вирджиния?

— Нет, всё так и есть, — тихо произношу я, и тяжелая плита на моей груди становится чуть легче. — Я не собираюсь предавать вас. Но я не намерена безвольно стоять в стороне и молча смотреть на то, как вы страдаете.

Он прищуривается:

— По-твоему, я так сильно страдаю?

— Куда сильнее, чем когда Король запирал вас в комнате. И точно так же, как тогда, я найду способ унять эту боль, которая не дает вам спать по ночам.

Уголки его губ приподнимаются, но он сдерживает улыбку, прикусив щеку изнутри:

— И как же ты собираешься это сделать?

— Я найду способ, — твердо заявляю я.

— А он существует, этот способ?

— Да. — Я киваю, всем сердцем молясь о том, чтобы Габриэль спрятал в надежное место ту тележку, которую я ему доверила. Иначе все муки, через которые я прошла, окажутся напрасными. — Я ищу его, — уточняю я.

Он упирается спиной в стену:

— Ты делаешь это потому, что испытываешь ко мне чувства?

Я удивленно хлопаю ресницами, уверенная, что ослышалась:

— Что?

— Было бы славно, если бы ты что-то ко мне испытывала. — Черты его лица едва заметно смягчаются, делая его почти неузнаваемым, и я ловлю себя на том, что безмолвно смотрю на него, приоткрыв рот.

— Что такое? Это невозможно?

— Я всего лишь простая служанка, а вы — Король могущественного Королевства Америка, Ваше Высочество, — шепчу я.

Он лишь пожимает плечами, а в его глазах загорается непривычный, почти озорной блеск. Я жадно ловлю и навечно запечатываю в своей памяти эту мимолетную версию Эдоардо, далекую на световые годы от того Короля, каким он является сегодня.

— И поэтому ты ничего ко мне не чувствуешь? — Он склоняет голову набок. — Или потому, что я главный злодей в этой истории?

— Ваше Высочество, я искренне не понимаю, к чему вы ведете, — шепчу я.

— Я и сам не знаю, — выдыхает он, и его взгляд снова устремляется к окну. — Значит, тот способ спасти меня, который ты ищешь, как-то связан с крылом Жрецов.

— В каком-то смысле, — отвечаю я, мысленно возвращаясь к тем листам, что я вырвала, оставив остальные нетронутыми. Остается лишь надеяться, что никто не заметит пропажу до того, как я смогу вернуть их на место.

— Я не смогу защитить тебя, если ты будешь мне лгать.

Я делаю глубокий вдох:

— Я убеждена, что в подлинных священных писаниях скрыт ответ на вопрос, как остановить весь этот кошмар. Нам нужно просто прочесть их.

— Мы читаем священные писания каждый божий день. — В его голос вновь возвращаются прежние безжизненные ноты.

— Но те, что у нас есть — фальшивка. Они переписаны, урезаны и сведены к тем заезженным стихам, которыми Жрецы кормят нас годами, — раскрываю я карты, в глубине души молясь, чтобы он не счел меня сумасшедшей. — Мне удалось выйти на первый список, но я еще не успела его изучить. И все же я уверена: там есть то, чего мы не знаем. То, что поможет положить конец этой войне без бессмысленного пролития крови.

— Сомневаюсь, что там написано, как вернуть Лавинию Артуру, — морщится он, безжалостно осаждая меня. — А ярость, которая пожирает его изнутри, невозможно потушить. Он поклялся убить меня, и он это сделает, это лишь вопрос времени. — Он произносит эти слова абсолютно расслабленно, с холодной покорностью человека, который давно разжевал и переварил эту суровую реальность.

Я отчаянно трясу головой:

— Нет, он просто не знает, что у вас не было иного выбора… Он не знает о том ожоге на руке, который…

— Что бы это изменило? Я всё равно её убил. И если бы я увидел её вновь, мое тело среагировало бы точно так же, заставив убить её еще раз. Этот порочный круг невозможно разорвать.

Мороз прошибает мою кожу:

— Как вы можете говорить такое, даже не попытавшись? Ваше Высочество… неужели вы совсем не скучаете по своему брату?

Он отворачивается от меня, пряча лицо, и я отчаянно пытаюсь угадать выражение его глаз по интонации голоса. Он делает глубокий вдох и выдох.

— Я скучаю по брату каждую гребаную минуту. С того мига, как открываю глаза утром, и до тех пор, пока он не начинает преследовать меня в кошмарах, пытаясь перерезать горло. Но… — Он на секунду умолкает. — …он погиб в день коронации, и я уже очень давно выплакал все слезы по нему. Сейчас то, что от него осталось — лишь пустая оболочка, ведомая пожаром мести, мечтающая вскрыть мне вену на шее.

Я судорожно сглатываю слюну, пока в сознании рисуется эта леденящая душу картина.

— Если бы вы только нашли способ поговорить…

— Мой брат мертв, — отрезает он. — То, что осталось — это Зло, выжигающее всё вокруг по собственному капризу, и твои священные писания не откроют тебе никакой иной правды. Против ярости, которая держит его на этом свете, нет противоядия. И знаешь почему? Потому что я лишил его единственного, что делало его человеком.

Лавиния. Безумное желание выдать правду о том, что я видела в Гренландии, буквально жжет мне кончик языка, но я вовремя прикусываю его. Он может объявить на нее охоту и убить снова; я до сих пор не понимаю, как работает это проклятие, и это удерживает меня от признания.

— Ты ведь тоже ненавидишь меня за её убийство. Но в твоих глазах что-то изменилось за последние месяцы. Порой ты смотришь на меня со страхом перед тем, кем я стал, а порой — с состраданием и налетом тихой грусти. Значит, я либо пугаю тебя, либо внушаю жалость. Разве не так?

— Не совсем, — едва слышно шепчу я себе под нос. Но