Литературный процесс: от реализма к модернизму - Михаил Михайлович Голубков

явлением интернациональным, и это обуславливало особую роль русского языка в ее становлении и развитии. Лучшие советские поэты и профессиональные переводчики, воспитанные школой Лозинского, выросшие из нее, обеспечивали бытование литератур народов СССР в советской литературе, что, естественно, обогащало и литературу русскую. Сегодня нет ни той переводческой школы, ни потребности в ней. Ведь советская литература была результатом осознанной государственной политики, и государство создавало условия для развития национальных литератур, часто тепличные условия, в угоду идеологии нерушимой дружбы народов СССР. Пусть так, но в результате возникло грандиозное литературное явление, которое и сегодня должно быть включено в концепции русской (русскоязычной?) литературной истории.

И тут мы сталкиваемся еще с одним очень интересным явлением советской литературы, которое наследуется и на современном постсоветском пространстве: существование русской и русскоязычной литературы.

Советская литература включала в себя помимо русской литературы еще и литературу русскоязычную. Кроме переводов с языков народов СССР это были и произведения, созданные писателями, которые по рождению, воспитанию, образованию не были русскими, но писали на русском языке, выражая взгляд на мир именно своего народа, привнося в советскую литературу свой национальный образ мира, как сказал об этом Г. Гачев: киргизский образ мира у Ч. Айтматова, образ мира народов севера у Ю. Рытхэу, образ мира горца – у Расула Гамзатова. Глубинная взаимосвязь и взаимодействие русской и русскоязычной литературы – важнейшая особенность литературы советской. Это взаимодействие обогащало русскую литературу, о чем подробно написал в свое время К. Зелинский[7].

Само понятие «советская литература» стало утверждаться на рубеже 20–30-х годов и окончательно оформилось в 1934 году, когда проходил I Съезд советских писателей и на смену многочисленным группировкам пришел Союз писателей – государственная организация, своего рода министерство литературы. Классовая идеология Пролеткульта, РАППа, ЛЕФа, третирующих «буржуазных попутчиков», постепенно сменяется идеологией общенародной, призванной не разъединять общество по классовому признаку, а, напротив, объединять. В этом смысле характеристика, которую дает Иван Бездомный поэту Рюхину («типичный кулачок по своей психологии, и притом кулачок, тщательно маскирующийся под пролетария»), явно отстает от все более и более очевидных веяний времени. В идеологическом и социально-политическом контексте 30-х годов смена понятия «пролетарская литература» на понятие «советская литература» означала серьезный сдвиг в государственной политике, который некоторые современные историки предлагают называть «революцией сверху»[8].

Построение в СССР социализма целиком и полностью как будто подразумевает ликвидацию антагонистических классов, что снимает потребность в классовой пролетарской литературе, а заодно и в РАППе, литературной организации, наиболее рьяно отстаивавшей классовый подход. Постановлением ЦК ВКП(б) от 23 апреля 1932 года «О перестройке литературно-художественных организаций» РАПП, а заодно и прочие литературные группировки и организации ликвидируются, а на их месте создается Союз писателей СССР, призванный объединять не рабочих или крестьянских писателей, а писателей советских, не чуждых друг другу классово и сближенных советской общностью. Уходит из литературно-критического обихода рапповский лозунг «союзник или враг» и страшное словечко «попутчик», пущенное в литературно-критический оборот Львом Троцким, смысл которого он обозначал так: «Кто такой попутчик? Попутчиком мы называем в литературе, как и в политике, того, кто, ковыляя и шатаясь, идет до известного пункта по тому же пути, по которому мы с вами идем гораздо дальше»[9].

Смысловое наполнение понятия «советская литература» подразумевало не раздробление литературы по классовому принципу, но, напротив, осознание ее как некой целостности, основанной на общенародных, а не классовых ценностях и на общей, советской, а не классовой, идеологии. В писательской среде это постановление вызывало самые позитивные эмоции и порождало надежды, к сожалению, во многом иллюзорные. Так, на одном из своих заседаний растерянные члены РАПП жаловались друг другу на ликование тех художников, которых они еще вчера величали попутчиками: «ходят такие выражения, как „пасха“, „Христос воскрес“, „Манифест 1861 года“, „конец рабства“, „ликвидация РАПП на основе сплошной попутнизации“» – все это имело хождение среди наиболее реакционной прослойки. На многолюдном правлении Всероссийского союза писателей Клычков заявил: «Наконец-то ласточка искусства может лететь туда, куда она хочет»[10].

Однако последующее развитие событий обнаружило, что советская литература может наполняться и иным, подчас противоположным смыслом, что со всей полнотой проявилось в последующие, уже послевоенные годы и десятилетия. И обусловлено это характером отношений между сугубо литературоведческими, казалось бы, понятиями социалистического реализма и советской литературы. В каком соотношении они находились во второй половине 40-х – первой половине 50-х годов, как это соотношение представало в литературно-критическом сознании тех лет и, что важнее, в коллективном литературном подсознании?

Все более и более «костенеющий», «затвердевающий», теряющий даже тот смысловой объем, который он содержал в середине 30-х годов, социалистический реализм обретал черты нормативной эстетической системы, а теоретики соцреализма строго выверяли соответствие того или иного произведения критериям метода, пытаясь понять, укладывается ли оно в прокрустово ложе жестких правил и регламентаций. В этой ситуации категория советской литературы оказалась спасением для того огромного массива художественных текстов, соответствие которых «основному методу» доказать было весьма затруднительно. В результате советская литература стала включать в себя не только канонические, одобренные строгими экспертами, такими как В. Ермилов или А. Овчаренко, производственные романы вроде «Кавалера золотой звезды» С. Бабаевского и «Стали и шлака» С. Попова, но и произведения, вызывавшие определенные сомнения в смысле принадлежности их к соцреалистическому канону. Иными словами, такое явление, как советская литература, предоставляло своего рода вид на жительство писателям, не соответствующим тогдашним представлениям о соцреализме, но в советской литературе все же находившим себе приют. Сформировавшаяся во второй половине 50-х годов подобная практика распространилась и на последующие десятилетия, вплоть до начала 80-х годов, как бы «узаконивая» присутствие в литературном процессе таких фигур, как Ю. Трифонов, поздний Л. Леонов, А. Солженицын в краткое мгновение начала 60-х годов (к чему, несомненно, стремился А. Твардовский), К. Симонов, автор трилогии «Живые и мертвые», Ф. Абрамов, другие писатели деревенской прозы, в принципе не имеющие ничего общего с литературой социалистического реализма. Думается, что, если бы советская литература не выполняла роль подобного рода «амортизатора» давления со стороны соцреализма, потаенная литература включала бы в себя значительно больший массив текстов.

Смысловой объем понятия «советская литература», ушедшего сегодня из литературоведческого обихода, ставшего историзмом, нуждается в современном осмыслении. Это явление реально существовало, оно вовсе не было мифологемой, обслуживавшей идеологические потребности литературной критики периода развитого социализма, а то и более ранней. Пришедшая на смену классовым концепциям и интерпретациям литературы в духе РАППа и ЛЕФа, советская литература объединяла творцов в единый Союз писателей, а не рассеивала по группировкам в зависимости от классовой принадлежности автора. Меры организационного характера, такие как роспуск РАПП и прочих группировок, создание СП, улучшали литературную атмосферу, противопоставляя классовой розни и рапповской