Литературный процесс: от реализма к модернизму - Михаил Михайлович Голубков

К обстоятельствам, в которых развивается сегодня литература, можно отнести и резкое, почти катастрофическое сужение читательской аудитории и ее атомизацию. Говорить о наличии читательской среды, имеющей свои отрефлексированные общественно-эстетические взгляды, становится все труднее. Чтение перестало быть престижным занятием, книги не обсуждаются, не влияют на общественные настроения; чтение стало делом приватным и вовсе не обязательным.

В дополнение ко всему издательское дело окончательно превратилось в бизнес, а издатель – в бизнесмена, что, в сущности, совершенно естественно для современного состояния литературных дел. В результате литература подчиняется законам бизнеса – так и формируется цензура рынка. Возникает феномен литературного проекта, связанный с созданием раскручиваемых, рекламируемых и раскупаемых серий (без серийности сейчас писателю не прожить), заключаются кабальные договоры, по которым писатель должен создавать по книге в год, целенаправленно «раскручиваются» те или иные писательские имена, часто вне зависимости от смысловой глубины и художественных достоинств их текстов.

И все же книги выходят, и их много – ежегодно появляется около трехсот новых прозаических изданий, принадлежащих как авторам с литературным стажем, так и дебютантам, новичкам. Однако из этого потока выхватывается два-три имени, часто действительно очень ярких и интересных, чьи произведения прочитываются и получают полноценную читательскую реакцию. Книга становится популярной, издается все новыми и новыми тиражами, и в этом случае цензура рынка бывает преодолена. Мало того, в этом случае интересы бизнеса и интересы творческой личности, интересы художника, совпадают. И дело даже не в гонораре, который с каждой допечаткой тиража становится все весомее, но в расширяющейся читательской аудитории, для которой работает и на понимание которой рассчитывает любой писатель. В недавние годы таким успехом, и совершенно заслуженным, пользовались романы Евгения Водолазкина «Лавр» и Гузели Яхиной «Зулейха открывает глаза».

Читательский успех и признание заставляют задуматься над продолжением писательства, а бизнес в лице издателя активно подталкивает автора к следующей книге. И тут возникает явление, которое, как кажется, можно назвать феноменом второй книги. Если «Зулейха» Г. Яхиной была ее действительно первой книгой, то «Лавр» Е. Водолазкина таковой не являлся – в 2009 году вышел роман «Соловьев и Ларионов», – но был первой заметной книгой, принесшей автору известность и признание в широкой (насколько это сегодня возможно) читательской аудитории. Но книги не пишутся по заказу, вдохновение и зрелость художественного замысла не подчиняются товарно-денежным книгоиздательским отношениям. Поэтому вторая книга, написанная уже по заказу, оказывается, увы, намного слабее. Явно вымышленный и полный повторов и литературных штампов про Соловки и ГУЛАГ роман Е. Водолазкина «Авиатор» не спасает ни столь же ярко измышленный фантастический сюжет, ни смотрящаяся совсем уж комически любовная интрига, в результате которой проснувшийся после искусственной летаргии герой женится на внучке своей возлюбленной, которую, впрочем, тоже зовут Анастасия, как и ту, с кем некогда был связан любовными узами герой. А третья книга оказывается даже хуже второй. Роман «Брисбен», принадлежащий к жанру романа о художнике (в данном случае – музыканте), ни по проблематике, ни по художественным достоинствам не сопоставим с «Лавром». История болезни известного музыканта, составляющая сюжет «Брисбена», вызывает сочувствие, но отнюдь не несет в себе национально значимых смыслов и художественных открытий. Это уже не цензура, а диктатура рынка.

Та же история произошла с Гузелью Яхиной. Головокружительный успех «Зулейхи» заставляет ее быстро писать следующий роман – «Дети мои». Исторически недостоверный, да и в принципе невозможный в жестких реалиях XX века сюжет робинзонады, когда малограмотный учитель немецкого языка из немцев-колонистов Поволжья перебирается со своей возлюбленной через Волгу на противоположный крутой берег и оттуда пытается осмыслить исторические события начала века и гражданской войны, кажется просто надуманным, так же как и фантастические видения героя, открывающиеся ему на дне Волги, уже ближе к концу романа. Нет, все-таки литература не может создаваться по приказу и принуждению – будь то рапповская дубинка, социальный заказ, требования партии или диктат рыночных отношений. Немного спасает положение третий роман Яхиной – «Эшелон на Самарканд», да и то за счет самоцитирования: образы главных героев «Зулейхи» и «Эшелона» совершенно тождественны и повторяют тип красноармейца, ЧОНовца, чекиста 20-х годов, непримиримого к врагам революции и коммунизма и при этом искренне заблуждающегося в своих жестоких деяниях, которые перемежаются деяниями воистину благородными (налаживание жизни в непригодных для этого условиях поселка спецпереселенцев на берегу Енисея или спасение детей, обреченных на голодную смерть, в поезде на Самарканд). Да и сам железнодорожный эшелон становится сюжетообразующим для обоих романов. А написанная ею биография Эйзенштейна («Эйзен»), вышедшая в 2025 году, тяготеет, скорее, к жанру книг серии ЖЗЛ и никак не претендует на художественные открытия «Зулейхи» и даже «Эшелона на Самарканд». Следить с легкой иронией за перипетиями личной и творческой жизни художника очень интересно и автору, и читателю, но при этом герой неизбежно заслоняет автора и далеко не всегда делится с последним своим успехом в жанре реинкарнации.

Ситуация, когда из сотен выходящих каждый год новых книг полноценную читательскую реакцию получают лишь несколько, а остальные не находят ни читателей, ни критиков, ставит под сомнение концепцию Ю. Лотмана о литературе как о саморазвивающейся системе, на которой воспитаны поколения современных литературоведов. Если его концепция и не полностью отвергается, то нуждается в серьезной корректировке. Ведь в основе представлений о литературе как о саморазвивающейся системе лежит мысль об интенсивном диалоге между современными книгами, который осуществляется в сознании читателя и артикулируется критиком, представителем читательской среды в литературе. Однако в нынешней ситуации под вопросом оказываются сами диалогические отношения между книгами и их авторами. Противоречия между идейно-эстетическими концепциями мира и человека не осознаются и не рефлексируются. С чем связана подобная ситуация?

Во-первых, с тем, что издающиеся книги оказываются неизвестны читательскому сообществу, разобщенному и атомизированному: лишь единицы книг становятся известны и популярны, прочитываются и осмысляются, остальные же попадают к читателю случайно и не оказываются в поле зрения читательского большинства.

Во-вторых, с резким снижением уровня литературно-критической мысли. Дар критика, возможно, более редкий, чем писательский дар, ныне не востребован. В результате роль критика резко изменилась. Критик теперь – не представитель читателя в литературе, а, скорее, коммивояжер и рекламный агент, распространяющий продукцию того или иного издательства или того или иного автора. Лозунг «читаю за деньги», который еще совсем недавно воспринимался как анекдотический, нынче вовсе лишен комического аспекта: критика ведь тоже профессия, почему бы и за деньги не читать? Какая уж тут рефлексия, какое уж тут представительство от лица читательского большинства? Нет, времена А. Макарова, М. Щеглова, В. Лакшина, И. Дедкова остались в