Долгая дорога - Нуры Байрамов

тот промолчал и не поинтересовался, что имел в виду чернобородый. — Клянусь хлебом, если придется мне выбирать между смертью и бесчестьем, я выбираю смерть. В тысячу раз лучше умереть, чем потерять честь! Вот, кстати, только что челтеки[60] угнали у нас стадо и утащили одну девушку.

Махтумкули не знал точно, кто такие челтеки. Жили они, во всяком случае, не за тридевять земель. Может, одно из туркменских племен. Как только Гаплан-сердар повел разговор о набеге челтеков, джигиты, сидевшие рядом с ним, опустили глаза, будто были в чем виноваты.

— Теперь, — продолжал он, — нам остается одно: отбить у челтеков два стада и утащить пару девушек, они должны нам вдвойне! Когда мои джигиты вернут свою честь, они опять смогут гордо носить папахи.

Слова Гаплан-сердара не подлежали обсуждению. Вот так и происходили междоусобицы. Между набегами пришельцев туркменам не было покоя друг от друга. Как образумить этот народ? Хоть на части разорвись, не обойти все поля, где выращивают хлеб, все степи, где пасут скот, все колодцы, вокруг которых стоят юрты, все ущелья, где охотятся! Неужели только сабля — судья в этой раздробленности?

— А не пробовали вы с ними договориться по-доброму? — все-таки спросил Махтумкули.

— Как это, я не понял? — удивился чернобородый.

— Ну, не делали попытки объясниться?

— Вот это да! — Гаплан-сердар стремительно схватил папаху и надел на голову. Казалось, он сейчас вскочит на коня и двинется против челтеков. — Значит они будут угонять наши стада, похищать наших девушек, а мы еще на поклон к ним пойдем? — Он с возмущенным видом оглядел джигитов. — Ну, как, дождались? Кто говорил, что надо немедленно восстанавливать нашу честь? А то вот теперь нашелся человек, который предлагает нам идти на мировую! А что это значит? Это значит на поклон! К челтекам на поклон с щедрыми дарами!

Махтумкули нахмурился и сжал губы. Можно было подумать, что он сейчас встанет и уйдет. Но Гаплан-сердар, видя неудовольствие гостя, решил переменить тему:

— Я пришел в пустыню совсем с другой целью. Я решил собрать степных джигитов и создать войско. Нынче перевелись смельчаки в наших селениях. Все славные джигиты здесь. Не знают, куда девать силы. Гоняются за волками, пощипывающими их стада. Но только здесь еще есть джигиты, знающие что такое честь! — Тут Гаплан-сердар сделал жест, приглашая всех приступить к трапезе. — Приходит мне на память один случай, — чернобородый заискивающе заглянул в глаза Махтумкули. — Один текинец приходит к кузнецу и приносит свою саблю. Ну, кузнец, конечно, встречает его с распростертыми объятьями. Наточу саблю, думает, и подзаработаю. Не тут-то было! Этот поганый текинец вдруг говорит: «Сколько серпов выйдет из моей сабли?» Представляешь себе, прямо так и сказал! И кому? Человеку, который всю свою жизнь делает сабли. Отменные сабли, между прочим, у него получаются! Он настоящий мастер! — Чернобородый до крови прикусил губу. — У кузнеца прямо язык отнялся. А этот, как ни в чем ни бывало, уговаривает, сделайте, говорит, мне из нее три серпа, у меня трое сыновей растут. Взял кузнец саблю в руки, смотрит, а это зюльпикар[61]. Вот такие люди попадаются нынче среди туркмен! Одни суют детям игрушки вместо сабель, другие хотят из сына воспитать муллу, третий просит сделать из сабли серп! А если завтра нагрянет враг? Некоторые джигиты стригут овец и шерсть носят женам. И очень довольны собой. Это все не туркмены, а козлы!

Чернобородый сердар разошелся не на шутку. «Вот такие твердолобые препятствуют созданию единого государства», думал Махтумкули, но ему вспомнилась поговорка:

Без соли не бывает плова,

Как человека без благого слова.[62]

И он попытался осторожно возразить сердару:

— Не всем же воевать. Кому-то надо и сеять и пасти овец…

— А что тогда будут делать рабы, которых мы приводим из набегов?

— Значит, ты хочешь, чтобы завтра нашу землю защищали дети рабов? — Махтумкули невольно повысил голос.

— Э-э! Да ты пожалуй, будешь из тех, кто свои сабли перековывает на серпы!

— Даже если так. Куда больше зло нашему народу может принести своенравный недальновидный человек, если станет во главе. В могилу он поведет наш народ. И тем, кому судьба выпадет покоиться в родной земле — еще повезет.

Джигитам, сидящим в юрте, были не по душе речи гостя. При всем уважении к Махтумкули, они не были готовы к восприятию его миротворческих слов. В их сердцах тлело тщеславие, им хотелось отличиться в бою, им грезились набеги, захваченные в плен красавицы. Гаплан-сердар правильно уловил настроение жигитов, это было видно по их возбужденному состоянию.

— Даже если мы посадим в каждом оба муллу и все будем читать молитвы — богатство не посыпется на наши головы как манна небесная. А вот если люди вместо сабель начнут покупать серпы — туркмены исчезнут с лица земли. Лично я, как и эти джигиты, — чернобородый разгладил усы и бросил взгляд на молодых людей, — уважаю не чалму, а седину.

Махтумкули хотелось сказать сердару, что не мудрость седит бороду, а время — но он передумал. Только до боли стиснул зубы. В одном Гаплан-сердар был безусловно прав: этой иссушенной земле, этим вросшим в седла озлобленным людям не нужны молитвы! Не к чему направлять людей учиться в Хиву и в Бухару. Зачем столько мулл?

Не спрашивай: «Когда и где?»

Твори добро всегда, везде.

И если рядом брат в беде,

Радеющий о брате виден.

Мухтумкули, пройдут века,

Но не умрет твоя строка.

Ты будешь в юрте бедняка

И в каменной палате виден.[63]

Нужны стихи, чтобы вывести народ из озлобления! Нужны песни, которые заменят слезы, печаль и злобу. Надо оттачивать слово. Слово даст народу крылья! Надо призывать джигитов не умирать во имя чести, а жить для родины!

Махтумкули взял дутар, сидящие заволновались, стали устраиваться поудобнее. Он знал о чем будет петь, и голос его звучал уверенно, звонко.

Коль мусульмане друг друга порубят,

Счастье навеки от нас отшатнется.

Стыдно тому, кто невинного губит,

Вздумавши с близким по вере бороться.

Мужеством свару безумец зовет,

Ссора от дьявола к людям идет.

Распри измучали бедный народ,—

Радость уйдет и назад не вернется.

Ты, по пустыне свершающий путь,

О благостные своей не забудь!

Или придется всем горя хлебнуть,