Долгая дорога - Нуры Байрамов

Когда караван выходил из Хивы, земля еще чернела, не обнаруживая признаков жизни, только местами едва начала пробиваться трава. Теперь пустыня покрылась зеленым ковром. Все кругом благоухало. Из-за скупости весенних дождей цветы не сумели подняться высоко. Их стебли, хоть и небольшие, были достаточно гибкие. Сколько бы степной ветер ни пригибал их к земле, они все переносили, не теряя лепестков. Их стойкость можно сравнить с жизнью туркменских женщин.

Хотя весной и не бывает обжигающей жары, путникам, тем не менее, приходилось днем снимать халаты. А по ночам наступала неприятная прохлада, тогда путники не только снова облачались в халаты, но и были рады посидеть у огня. Когда ночью бывает прохладно, по утрам на веточках черкеза появляются прозрачные бусинки-росы. Это дар божий. Как правило, путники знают об этом. Но все же на щедрость черкеза рассчитывать не приходится, и без запаса воды отправляться в путь нельзя. От колодца к колодцу пьют воду из бурдюков, прикрепленных к спинам верблюдов. Верблюды же, напившись из колодца, обходятся без воды в течение пяти-шести дней.

Удивительны пески Каракумов. Они напоминают огромные застывшие морские волны своими песчаными валами. Песок, как чистый лист бумаги, запечатлевает насвоей поверхности все происходящее. А потом подует ветер и сотрет все следы. Теряются не только следы, но и дороги. Тогда можно ориентироваться по звездам: против ни ветер бессилен.

Попадалися на глаза привязанные к верхним веткам самых высоких саксаулов или черкезов тряпицы — челги, так их называют жители песков кумли, они служат указателями для путников.

Кони в песках не так выносливы, как верблюды. Их копыта глубоко зарываются в песок, затрудняя передвижение, животные устают, их спины темнеют от пота. А для верблюда пески — родная стихия, он здесь чувствует себя лучше, чем в оба или в городе. Кони, кроме того, очень пугливы. Верблюды же не пугаются шныряющих у них между ногами тушканчиков, не пугают их и змеи, и греющиеся на ветках кустарника ящерицы с коричневыми головками и зелеными спинками, и сидящие на задних лапках у дороги степные крысы, которые внимательно разглядывают приближающихся путников, будто ищут знакомых, а потом вдруг срываются с места.

Как родники украшают горные ущелья, так колодцы украшают пустыню. Караванный путь пролегает через целый ряд колодцев. В Каракумах дороги начинаются с колодцев, и колодцами кончаются. Но, к сожалению, ни один из этих глубоких в сто — сто пятьдесят саженей[70] колодцев не сохранили имени того, кто его выкопал. Копать колодец — дело трудное и опасное, но тот, кто это делает, не считает свой труд героическим. Поэтому никому в голову и не приходит называть колодцы именами тех, кто их копал. Называют именем того, кто заплатил за труд. А платят, обычно, баи, у которых огромные отары овец. Тот же, кто трудился, естественно забывается.

Судьбы колодцев в пустыне неразрывно связаны с судьбами самих туркмен. Многое переживают колодцы на своем веку. И в бескрайней пустыне им не удается безмятежно взирать на мир. При приближении врага туркмены оборону начинают с колодцев. В колодцы с водой, непригодной для питья, бросают падаль. А колодцы с питьевой водой маскируют или тщательно закапывают, таким образом, чтобы враг не мог их обнаружить. Так туркмены используют пески в борьбе с врагами, и они становятся товарищем по оружию, а не только туркменской землей. Еще Махтумкули узнал один обычай кумли: джигиты, собираясь в набег, стараются не пролить ни капли воды из колодца. Со временем этот обычай превратился в закон. У них такое поверье или примета, что если прольешь хоть каплю воды перед дорогой, обратно не вернешься. И караванщики тоже придерживаются этого обычая.

Раньше, когда Махтумкули был мало знаком с пустыней, ему казалось, что ее пресекает одна единственная дорога. Как же он был удивлен, когда обнаружил в песках множество дорог и тропинок. Эти дороги и тропинки, связывающие разные колодцы, в сущности соединяют людей. «Хоть они и разбегаются в разные стороны, а видели, наверно, одно и то же. По этим дорогам, — думал Махтумкули, раскачиваясь в седле, — наверняка вели куда-то пленных туркмен, или туркмены, наоборот, гнали по ним своих невольников. Никто не знает страдальцев, но дороги помнят их мытарства и скорбят, безмолвные…»

Задумавшись, Махтумкули не заметил, как оторвался от каравана. Голос проводника вывел его из задумчивости.

— Эй, добрый молодец! Не отрывайся так далеко от каравана. В этих местах пролегает русло древнего Уз-боя, здесь могут быть разбойники. Налетят, разденут и коня отнимут!

Махтумкули улыбнулся. Ну, разбойники и разбойники. Как будто что-то меняется от того: с караваном ты или один. Что сделает караваи против шайки разбойников? Сколько караванов разграблено, сколько людей убито на этих дорогах! Вдруг Махтумкули почувствовал желание встретить разбойников. Что их толкает на рискованный путь? Жажда легкой наживы? Или они считают разбой доблестью? Но на кизылбашей ведь их не натравишь… Люди, способные грабить на большой дороге, не воины.

Вдали показалась отара овец. «Значит скоро будет колодец», — подумал Махтумкули. Интересный народ — чабаны. Они чувствуют себя в пустыне как дома. Им в голову не приходит, что могут быть места получше, и, беззаботно насвистывая, погоняют свои стада. А путники каравана с опаской вглядываются вдаль, как будто за следующим барханом притаилось огромное чудовище, готовое всех проглотить. А какой страх их одолевает ночью! Они думают, что совершают подвиг, пересекая пустыню. А для чабана пески действительно дом родной, и от врагов они его защищают.

Караван остановился у очередного колодца, похожего на предыдущие. Такая же впадина в земле, посередине колодец, вокруг юрты. Чуть поодаль, под песчаным валом лежат верблюды. Здесь живут иомуды, встречаются гоклены. По пути от самого Васа попадаются представители этих племен. Одеты одинаково, говорят на одном языке, одной веры, те же у них ишаны и муллы, и бахши, и хозяйство ведут одинаковое, и в тех же песках живут под одним палящим солнцем, и терпят одни и те же бедствия. По при этом люди, живущие у одного колодца, смотрят волком на тех, кто живет у соседнего колодца. И не только они никогда не садятся вместе, чтобы обсудить их общие трудности, а была б их воля, так одним воздухом дышать бы не стали.

На закате, когда караваи готовился к привалу, проводник начал проявлять беспокойство. Он опасливо разглядывал пересекающие дорогу следы, перестал напевать веселые песенки и вообще изменился в лице.

— Здесь нельзя делать привал, — сказал он наконец.

— Почему, что случилось? — спрашивали