Шот, или Кое-кто в моём рюкзаке - Елена Михайловна Клишина

Я вот не помню, с какого момента я стал «в домике», но мама говорила, что с того момента, когда мне впервые подарили смартфон, – в семь лет, когда я пошел в школу. Это было прекрасное время – я не про школу, конечно, а про смартфон. Началась совсем другая жизнь, чтобы вы понимали.

Потом доктор сказал моей маме: «Не придумывайте, никакого аутизма нет. Просто характер такой». Надо сказать, что мама доктора потом еще часто об этом спрашивала, примерно раз в полгода. Когда я научился искать информацию в интернете, то решил узнать, кто такой аутист. В целом ничего приятного я не узнал, но некоторые вещи совпали. Я не люблю жить по чужим правилам и не буду общаться с теми, кто мне неприятен. Трудно быть любезным с чужими людьми, если они вечно хотят сунуть нос в мои дела. Мамины подруги, например. Какое им дело, что я сегодня получил в школе, почему я не гуляю и в какие кружки я хожу! Трудно быть добрым с одноклассниками, если они тыкают друг друга линейками в спину, высмеивают за то, что кто-то медленно пишет, комментируют твои действия – как ты вышел к доске, как ты встал, как ты рот открыл. А сами не могут двух слов связать в сочинении или решить задачу на контрольной.

Я не люблю, когда меня трогают, – я не создан для всех этих объятий, рукопожатий, потасовок. Я не для того живу на этом свете, чтобы ко мне прикасались чужие люди. Да и своим тоже не всегда это позволено.

И да, мои вещи – это продолжение меня, я выбирал свои ластики и ручки для СЕБЯ, а не для кого бы то ни было, поэтому я очень не люблю, когда их берут, даже если спрашивают разрешение. Я, конечно, разрешаю маме взять мои удобные ножницы, но у нее же и свои есть. Я, конечно, дам запасную ручку соседу по парте, и он будет ею писать, но я при этом буду чувствовать себя так, будто он взял мой палец и теперь пишет им в своей тетради. Нет, это не жадность. Просто все, что вокруг меня ближе чем на полметра, – это тоже я. Ну как будто.

Дверь в мою комнату почти всегда закрыта. Я настаиваю, чтобы родители стучали, когда в нее входят, но они игнорируют мои просьбы. Я уворачиваюсь, когда мама хочет меня обнять, но иногда уступаю, потому что она делает такое страдальческое лицо и говорит: «Так обидно: родишь ребенка и даже его не обнимешь». Я вам что, тискательный предмет? Антистресс с кинетическим песочком внутри?

Я ем только ту еду, которую считаю приемлемой. Я не люблю вареные овощи, котлеты с луком, все, в чем есть что-нибудь томатное, морковь в супе, белую часть яйца, картофельное пюре и многое другое. Я не люблю сосиски, пельмени, пиццу. Я даже не люблю фастфуд. Что, конечно, немного радует мою маму. Просто я не сторонник всего этого разнообразия в еде. Какой смысл готовить разные блюда из одних и тех же продуктов, если все они состоят из белков, жиров, углеводов и клетчатки? Да, я интересовался этим вопросом – мне нужно было понять механизм превращения продуктов питания в энергию человека. Я был бы не против того, чтобы мне давали просто белок, а не перекрученное мясо. Просто углеводы, а не картошку в разных видах и миллион каш. Просто сырую капусту, а не вот это месиво, которое называют салатом.

В мой рюкзак и в ящики моего стола никому нельзя заглядывать. С рюкзаком все понятно: там лежат разные школьные вещи. Я в него только складываю и редко что-то выкладываю: мало ли что мне может сегодня понадобиться. Один раз биологии не должно было быть, а ее поставили неожиданно вместо другого предмета. А у меня вся биология с собой! Так что есть в этом определенный смысл, чтобы не складывать-выкладывать из рюкзака вещи каждый день. В ящиках лежат разные дорогие мне штуки. Ну а для мамы они просто мусор…

Тут в комнату вошла мама. И конечно, опять без стука.

– Прости, но я на самом деле завтра не могу уйти с работы, чтобы сходить с тобой в ветеринарную клинику. – Лицо у мамы выглядело виноватым. – Только, пожалуйста, не вместо школы. Думаю, с кошкой – как ты там ее назвал? – за полдня ничего страшного не случится. – Мама протянула мне деньги. – Я не знаю, хватит ли этого. Правда не знаю. Если что, спроси у врача, можно ли перевести, и позвони мне – я переведу.

– Ее зовут Шот, – сказал я.

– Кстати, никто не звонил?

Нет, никто не позвонил, не написал в соцсетях. Никто не интересовался судьбой Шот.

– Знаешь, – сказала мама, – мне очень приятно, что ты о ней заботишься. Правда.

– Так а что толку? – сказал я. – Если не найдутся ее хозяева, мне придется отнести ее в приют!

– Может, и не придется, – сказала мама. Она протянула мне какой-то голубой сверточек.

– Это зачем? – спросил я. – Тряпка какая-то.

– Это не тряпка, это твоя детская пеленка. Сама не знаю, зачем я их храню.

– А сейчас она мне зачем?

– Возьми в клинику, завернешь в нее Шот – мало ли что.

Так вот что у нее на уме! Вот что она думала, когда сказала, что Шот не придется отдавать в приют!

– Мало ли что – что? Ты хочешь сказать, что если она умрет или ее усыпят – ну не знаю, потому что вы их об этом попросите перед тем, как я туда с нею заявлюсь, то я заверну ее в эту пеленку и оставлю там? – я с трудом сдерживался, чтобы не заорать на маму. Не люблю накручивать себя, но от них всего можно ведь ожидать.

– С чего ты взял? Я вовсе не это имела в виду! Это человека, ну, ребенка то есть, можно уговорить посидеть смирно, пока ему делают уколы, берут анализы. С кошкой так вряд ли получится, у нее четыре лапы, и все с когтями. Чтобы она не вырывалась, кошек заворачивают во что-нибудь.

– А ты откуда знаешь? У нас же никогда не было кошек.

– Кошки у меня когда-то были, давно. Но они не болели. Ну и я в состоянии представить, что может происходить с кошкой в ветеринарной клинике.