Татарские народные сказки - Автор Неизвестен -- Народные сказки

А пришел муж домой, жена ему и говорит:

– Вон чего твоя сестрица понаделала: все как есть в саду яблони срубила под корень. Может, ума лишилась?

Брат говорит сестре:

– Зачем так сделала?

А та отвечает:

– Братец, это не я.

Ладно, брат по этому случаю и бровью не повел.

Многонько времени прошло. Взяла однажды жена топор, а был у них в конюшне жеребеночек-сосунок, вошла она в ту конюшню и зарубила топором жеребеночка. И опять говорит мужу:

– Вот не верил, а она, гляди, и жеребеночка зарезала.

Брат говорит:

– Сестричка, зачем так делаешь?

А та отвечает:

– Братец, это не я.

Ладно, и опять он даже бровью не повел.

Дни и месяцы пролетели, и народился у них ребятеночек. Вот как-то не было мужа дома, схватила жена своего ребятенка за ногу да и треснула с размаху об пол. Потом муж пришел. Говорит ему жена:

– Не поверил ты мне, как я тебе сказывала, а чего теперь-то сам скажешь? Вон чего она с ребенком сделала. Небось своего ребятенка-то никто эдак убивать не станет!

Теперь уж брат и впрямь поверил: «Это уж, – думает, – точно сестричкиных рук дело». А сестрице-то ничего не говорит.

Похоронили ребятенка на другой день. А брат-то запрягает лошадь да и говорит сестрице:

– В лес по дрова поеду. Поедем и ты со мной, ягод в лесу наберешь.

Едут они в лес. Едут-едут – далеко теперь заехали. Сошли с телеги-то да еще дальше забрели. Ну, он все ж таки сестрицу до смерти убить не решается, а только видит: пни в лесу. Привязывает он сестрицу за руки к одному пню и – вот тебе, мол, за твои проделки! – обрубает ей обе руки по локоть. Что ж, дело сделано, идет братец обратно к лошади, садится в телегу и едет домой. Не оглянулся даже ни разу, как уходил от сестры-то. А сестра, понятно, упала без чувств, когда ей руки обрубили, да так и осталась лежать.

Так вот лежит она теперь здесь бесчувственная не час и не два, а полсуток, наверное, а как пришла в себя да глаза открыла – глядь, солнышко припекает. Думает она встать да уйти, а сил-то у нее никаких нету. Ну, все ж таки собралась, встала кое-как да и пошла. Пойти-то пошла, да куда ей идти-то? Бредет теперь по лесу, а куда бредет, и сама не знает. Забралась в самую глухомань, в чащобу дремучую: ни тропок, ни просветов – один буйный лес кругом. Дело было летом, оттого и платье на ней по-летнему легонькое. Пока пробиралась по лесу-то, вся одежка поизорвалась да сползла с нее, осталась она в чем мать родила, голышом. И рук у нее теперь нету, понятно, если сорвать там чего с ветки или с земли поднять – нельзя, докуда ртом достанет, там и откусит, либо на коленки припадет за ягодой-то – так перебивалась едва-едва, а жива осталась. Ведь сколько времени в лесу провела, подумать! Немыслимое дело.

Вот как-то раз на опушку набрела. И смотрит: недалече забор высокий решетчатый, а за тем забором сад растет. Она думает: «Не иначе как есть кто-то в этом саду. Побуду возле сада до вечера, а как стемнеет, проберусь туда, погляжу». Она бы, конечно, и прямо сейчас пошла, да ведь голехонькая, да еще девица, стыдно невмоготу. Годов ей в ту пору эдак с шестнадцать уже.

Вот наконец стемнело. Подходит она ближе к ограде, видит: никак ей вовнутрь не попасть. Ни ворот, ни калиточки малой – глухой забор кругом. Безрукому человеку, понятно, перелезть никак нельзя. Пошла она вдоль забора, ну и отыскала-таки подальше канавку узкую под оградой, кое-как проползла. Попала теперь в сад, а как раз конец лета стоит, яблок там видимо-невидимо. Ходит она по саду, откусывает, где плод достанет, прямо с ветки. Где с земли палое подберет. Ходила-ходила, набрела в глубине сада на погребок махонький, весь травою заросший. Как день наступил, там и схоронилась. Днем-то оттуда ни шагу: чего ночью поела, тем и сыта была.

В том саду сторож служил. Вот почуял старик: «Кто-то здесь ходил по саду». Поглядел на яблоки надкусанные и думает: «Это человек был. Следы-то от человечьих зубов, не иначе». И в другой раз так же происходит: звезды на небе, а девица бедная из погребка наружу – и опять яблок наелась.

А сад этот был у одного падишаха вроде дачи, он там летом жил. У того падишаха был сын. Ну, сторож день ходит, два ходит и говорит падишахову сыну: так, мол, и так, дело нечисто, а кто-то в вашем саду яблоки поедает.

На другой день берет падишахов сын ружье и к ночи сам выходит сад сторожить. Стемнело теперь. Появляется тотчас голехонькая девица, ходит, хватает ртом яблоки с веток… Джигит приглядывается пока. Потом кричит ей издали:

– Эй, кто таков, человеческого роду или нечисть какая? Коли не ответишь, стрельну!

Девица отвечает:

– Не стреляй, я человеческого роду.

Пятится она от ружья-то да и – бух! – в свой погребок свалилась. И говорит оттуда:

– Если ты юноша либо мужчина, не подходи ко мне сюда, я вся голая, на мне никакого платья нету.

Падишахов сын, конечно, бежит домой, берет маменькино платье и несет его к погребу. Говорит ей:

– Бросить тебе одежку, наденешь ли?

Девица ему в ответ:

– У меня рук нету.

Падишахов сын предлагает помощь:

– Давай тогда я сам на тебя надену.

Она говорит:

– Ладно. Я тогда спиной к тебе поворочусь.

Ну, джигит сзади-то подошел, надел на нее платье. Думает теперь: «Что это за человек такой?» – и ведет ее в свою комнату. Глядит, увечье у нее прямо ужасное, изголодалась вся, измучилась, а все ж таки стоит перед ним девица красоты неописуемой. Он таких не видал никогда и не думал, что такие бывают. Остолбенел прямо он от ее красоты и, понятно, влюбился тотчас. Ну, опомнился он, покормил ее чем ни то. Она, конечно, сама есть не может, он ее и покормил. И кровать постелил. Таким манером тайком от родителей падишахов сын держал ее у себя в комнате долго. А сам сильно задумчивый стал. Родители чуют теперь: чего-то сынок скрывает от них.

Вот однажды вышел он пообедать, родители у него и спрашивают:

– Сынок, ты уж не заболел ли, часом? Или какая секретная тайна у тебя завелась?

Джигит отвечает:

– Ничего я не болею, и ничего такого у меня нету.

День проходит, два