Татарские народные сказки - Автор Неизвестен -- Народные сказки

Дорогие одежды не для бродячей жизни – все на Хадиче порвалось. Говорит ей пастух:

– Есть у меня одежда, да только мужская.

– Что ж, это даже к лучшему, скорей работу найду.

Дал пастух одежду. На голову ей войлочную шляпу свою нахлобучил. Оставила ему Хадича все золото, серебро, какое у нее было, поклонилась и пошла своей дорогой. Пришла на большое боярское поле, нанялась в жнецы. А работать Хадича умела, она ведь крестьянская дочь, с детства приучена. Трудилась она у боярина хорошо. Любое дело ей по плечу: и пашет, и жнет, и молотит.

Так прошел год. Увидел ее как-то раз боярин и думает: «Джигит ловок и собой хорош, отменный будет мне кучер». Взял он Хадичу к себе, произвел в кучеры. Вот ездят они вместе и туда, и сюда. С делом своим Хадича лихо справляется: и лошади ей послушны, и поговорить она умеет – каких только историй не поведала боярину! «Ох и повезло мне с кучером», – хвалится боярин перед своими приятелями.

Еще года два минуло. Вот заехал однажды на боярский двор сам падишах со всею своей свитой. А это был тот самый сын падишаха. Похоронив отца с матерью, сел он на трон. Ну, коли сам падишах пожаловал, тут уж, как водится, без большого пира не обойтись. Съехались к боярину все баи-соседи. Был среди них и тот мулла, что на девочку позарился.

Вот пируют они, пьют, едят, веселятся. Падишах и говорит:

– И посмеялись мы с вами, и песни попели, пусть теперь кто-нибудь потешит нас занятной историей. Больно уж охоч я до хорошего рассказа.

Волю падишаха слышали все, а вот желающих не нашлось. Молчат гости, будто воды в рот набрали, боятся не угодить падишаху. Тут поднялся боярин:

– Есть у меня, о великий владыка, джигит-кучер, велите кликнуть его, вот уж кто мастак всевозможные истории говорить – заслушаешься.

– Что ж, зови, разрешаю, – соглашается падишах.

Позвали кучера. Тот, недолго думая, к столу подсел.

– Я-то расскажу вам, да только с одним условием, – говорит.

– Что же это за условие такое? – спрашивают.

– Все, что я буду говорить вам, – чистая правда, если же кто прервет меня и крикнет, что я вру, пусть выложит сто рублей.

– Ладно, говори!

И начала Хадича свой рассказ: все, что видела, что пережила-испытала, все по порядку выкладывает.

– В такой-то деревне жила-была девица. Красотой своей во всей округе славилась. Вот приглянулась она как-то мулле… – дошла она до того места, как мулла к ней домой явился, – …обрила девица муллу и с позором отпустила…

Не вытерпел мулла.

– Брешешь ты, джигит, – кричит, – большой грех это – с муллой подобное вытворять!

– А ну, хазрат, – закричали вокруг, – выкладывай-ка сто рублей!

Муллу потянули за полы и усадили на место. Делать нечего: выложил он на стол сотню. А кучер дальше рассказывает. Услышав про то, как мулле скормили собачью печень, хазрат снова вскочил:

– Быть того не может, никогда мулла не пойдет на это!

– А вот и пошел. Давай, мулла-абзый, сто рублей, – говорит кучер.

Выложил мулла другую сотню, а кучер дальше речь ведет – рассказывает, как встретила девица сына падишаха, как стала его женой, как мальчика ему родила…

Тут уж падишах с места поднялся, закурил и стал ходить по комнате взад и вперед. Разбередил ему кучер душу своей историей. Когда тот рассказал, как посадил муж жену на пароход, падишах закричал:

– Погоди-ка, ты ведь о моей жене рассказываешь! Где она, жива ли?!

– Жива и здорова, – отвечает кучер.

– Так веди ее сюда, покажи мне скорее! – торопит падишах.

Сбросил кучер с себя мужские одежды и подошел к падишаху:

– Вот она, жена твоя.

Пригляделся падишах – а и правда, перед ним его Хадича стоит. Обнялись они, прослезились на радостях. Спрашивает падишах:

– А где сын наш?

Хадича поведала ему все как было. А на пиру и капитан тот сидел.

– Вот тот человек, что погубил нашего малютку! – показала она на капитана.

Падишах тут же приказал взять муллу и капитана под стражу. А наутро был суд, капитана с камнем на шее бросили в реку, а вот с муллой не знали, что и делать. Сказала тут Хадича падишаху:

– А не оставить ли нам этого старого в живых? Он и без того достаточно посрамлен и опозорен, может, еще сгодится на полезное дело.

– Что ж, будь по-твоему, только пользы от него не жди. Я повелеваю ему всю жизнь лягушек таскать.

Так муж с женой благополучно соединились и зажили в счастье и довольстве.

А мулла, старый греховодник, сказывают, до самой смерти своей из одного болота в другое лягушек перетаскивал.

Обезрученная

В стародавние времена, когда лягушка была плотником, мышь полевая – сотником, сорока – десятником, жило в невеликом городишке некое семейство. Муж да жена, сын да младшенькая – дочурка. Сын, стало быть, года на три у них постарше был. Вот как стукнуло сыну годков десять, а дочке, понятно, лет семь, в ту пору отец да мать у них разом и заболели. И кликнул тогда отец сына да говорит ему:

– Сынок, видать, настало время помирать нам, потому как болезнь наша неизлечимо смертельная, а коли помрем мы, останешься ты сестрице и за отца, и за мать, и за старшего брата. Ты гляди, сестричку свою не забижай, чтобы все у нее в жизни справно было.

Немного и времени прошло, как померли они оба – отец да мать. Остались теперь дети одни. Одни остались, да, видать, не было у них никого из родни близкой, так и жили вдвоем в родительском доме. Сестрица, хоть и семи лет всего, а все ж таки картошки наварит, а братец поможет когда при случае кому из соседей, так и ему помогут отсеяться. Словом, перебивались понемногу, с голода не померли. Так и живут, стало быть, братец с сестрицею, души друг в друге не чают, и жизнь течет помаленьку. Дни проходят, в месяцы складываются, а там и годы летят.

И вот стукнуло братцу полных семнадцать лет. Уж и жениться ему предлагают. Девицу хорошую сватают, хозяйственную да приличного роду-племени. Ну, сговариваются они, берет он ту девицу в жены, свадьбу играют по своим возможностям вполне не скудную. И вот братец приводит в дом молодую жену, втроем теперь живут.

Парень этот пуще жены молодой сестрицу свою любит, помнит наказ отца-матери. А сноха, конечно, с тем несогласная, ревнует сильно. И чего выдумывает? В саду у них яблони росли, числом двадцать пять, так вышла сноха в ту