Тогда взрослели рано - Наталия Васильевна Ермакова

Через пару часов, когда ребята повалили и распилили три березы, а чурбаки отнесли и сложили в сани, дед Иван дал сигнал к отбою.

– Всё! Звёздочка больше не увезет. Молодежь, держись крепче! А то вниз падать больно, хоть и в снег.

Мальчишки уселись на бревна, Иван Иванович тряхнул вожжами:

– Но, родимая! Вывози!

Звёздочка, хотя и не без труда, потащила сани к Юровке.

Солнце поднялось уже довольно высоко, и тени от деревьев стали короче.

– Зима!.. Крестьянин, торжествуя,

На дровнях обновляет путь;

Его лошадка, снег почуя,

Плетется рысью как-нибудь. —

продекламировал Саша Панфилов.

– А что, похоже! – одобрил Иван Иванович. – Знал Пушкин крестьянский быт, даром что был барином!

17

Когда дровни остановились около здания клуба, двое новеньких ко́зел уже стояли рядом с крыльцом: Кольша Первушин знал свое дело.

Бревна разгрузили, и дед Иван со следующей сменой лесорубов снова поехал на делянку. Детдомовцы сначала было заартачились: дескать, дрова уже есть! Но Иван Иванович быстро осадил их: «Дрова сырые, их еще просушивать нужно. Запас должен быть. Поехали!»

Мальчишки из первой партии пошли в клуб отогреваться. Кольша отправился с ними.

Пашка, будучи человеком воспитанным, войдя в дом, сразу же снял шапку.

– А Лохматый-то под нас косит! – В голосе Вальки звучала насмешка, даже издевка. – Гляди-ка – оболванился! – Он заржал, показывая пальцем на Елисеева. – Не примазывайся! Все равно звать тебя будем Лохматый!

– Это к тебе, что ли, я примазываюсь? Охота была!

– А то к кому же?

Саша вместе с Пашкой и Кольшей сидели около печки в спальне мальчишек и отогревали руки. Согревшись, двинулись к выходу: по этикету военного времени не полагалось оставаться в гостях на обед – объедать хозяев. Но их остановила Ирина Сергеевна:

– Мальчики, спасибо вам за помощь и прошу отобедать вместе с нами!

Как же хорошо и уютно было после работы на морозе есть вместе со всеми горячий гороховый суп! На обед выдали по куску ржаного хлеба. Пашке с Кольшей тоже досталось. Первушин, давно не евший настоящего, выпеченного в пекарне хлеба, спрятал его в карман: «С сестрами поделюсь». А Пашка смолотил свой кусок за милую душу.

Мальчишки между тем рассказывали о поездке в лес. Особенно старался Валька:

– Начали мы, значит, с Мишкой березу пилить. И вдруг… медведь! Прям на нас прет! Здоровый такой. Зубы – во! Когти – во! А рычит – за версту слышно!

– Не заливай, – перебил его Кольша. – Медведи зимой в берлогах спят.

– Так мы его пилами да топорами разбудили, – не сдавался Валька. – Тебя там не было, так что помалкивай.

– И что?! Что дальше?! – Девочки во все глаза смотрели на Вальку.

– Хорошо, у деда Ивана были с собой вилы. Я ими прям медведю в харю, а он – бежать.

– Ты, Валька, прям герой! – Катя Мельникова с восхищением смотрела на Канищева.

– Да ладно тебе… – скромно потупился Валька.

Пашка и Кольша переглянусь, прыснули от смеха, но ничего не сказали. Решили соблюдать принцип: «Не любо – не слушай, а врать не мешай!»

Потом мальчики пошли разгружать и пилить бревна, которые только что привезли из леса. Девочки собрали посуду и стали наводить порядок в столовой и в коридоре. А Иван Иванович повез на делянку третью – последнюю в этот день – партию лесорубов.

Вечером дед заправил зажигалку и протянул ее внуку:

– На, пробуй. Удалось вчера немного бензина в Далматове раздобыть.

Тот крутанул колесико – поднялось ровное пламя.

Перед сном Пашка думал о том, что сегодняшнее, более близкое знакомство с детдомовцами позволило ему кое-что понять: кого стоит сторониться, а с кем можно дружить.

«Ребята как ребята, – решил он, засыпая. – Мало отличаются от московских».

18

На следующий день Пашка с Кольшей снова пришли помогать детдомовцам с дровами – на этот раз без Ивана Ивановича. Они по очереди правили послушной лошадкой и опять за день сделали три ездки. Не сказать, что все прошло спокойно, организованно и гладко, но дрова в итоге были заготовлены. Оставалось только сложить их в поленницу. Из детдомовских особенно старались Панфилов, Канищев и Ипатов.

Подростки еще отогревались у печки, а Саша взял двуручную пилу, посгибал ее, словно пробуя на прочность.

– Паганини, отбой. Пилить больше нечего! – хмыкнул Юрик.

– А он так разошелся, что сейчас все столы распилит, – высказал предположение Мишка.

– Держите его, парни! Он остановиться не может! – заржал Валька.

– Да идите вы! – огрызнулся Саша.

Пашка с Кольшей с интересом наблюдали за манипуляциями Панфилова.

– Хочу вам кое-что показать. – Панфилов заговорщицки подмигнул, подошел к своей кровати и вынул из-под матраса… смычок.

– Елки зеленые! Он ща свой стручок распилит! – Мишка явно был озадачен.

– Откуда у тебя смычок? Зачем он тебе? – Пашка с любопытством смотрел на эту вещицу.

– У меня и скрипка была. Но ее по дороге сюда в поезде кто-то стащил.

Панфилов бросил взгляд на Канищева. Тот отвел глаза и сделал вид, будто увидел что-то интересное за окном.

Саша повернул пилу зубцами от себя, зажал ее коленями, взялся одной рукой за ручку, другой – за смычок и объявил:

– Русская народная песня «Ой, мороз, мороз…».

Он согнул пилу – та издала первый, еще неверный, невнятный звук. И вдруг запела – тонко и чисто.

Все, кто был в спальне, затихли, обступили музыканта.

– Во дает! – только и смог сказать Валька.

В спальню заглянула Даша. Она подошла к брату и запела:

Ой, мороз, мороз, не морозь меня,

Не морозь меня, моего коня.

Саша то сгибал, то разгибал пилу, смычком водил поперек железного полотна.

В комнату начали заходить девочки и мальчики разных возрастов. Ирина Сергеевна с воспитательницами встали у двери.

Первый куплет пропела только Даша. Но чем дальше, тем больше голосов подхватывали песню.

Саша начал осваивать пилу как музыкальный инструмент незадолго до войны, поэтому иногда фальшивил и при этом морщился. Но чистый голос сестры сглаживал ошибки, делал их почти незаметными для слушателей.

Я вернусь домой на закате дня,

Обниму жену, напою коня… —

эти слова прозвучали особенно пронзительно.

Когда последний звук растаял в воздухе, в комнате стало как-то непривычно тихо. А потом все – и взрослые, и дети – захлопали. Аплодировали даже Валька и Мишка.

Кольша Первушин был поражен и звучащей пилой, и голосом Даши. Он невольно залюбовался этой девочкой. В Юровке девчонки тоже пели на вечёрках, но так, как