Тогда взрослели рано - Наталия Васильевна Ермакова

– Ничего! Сойдет!

– Меня держитесь – голодными не останетесь. То ли еще будет! – Валька повернулся к Кирюше: – А ты, Кактус, чего клювом щелкал, пока я бабке зубы заговаривал?

– А что там брать-то было? – пытался защищаться тот. – Табуретку тащить? У бабы этой пес такой злющий! Пока мы там были, он чуть с цепи не сорвался. Прям захлебывался от злости – так лаял!

– Да что он тебе сделает? Цепь крепкая. А пес этот только и может, что лаять. В общем, в следующий раз ничего не получишь, если пустой уйдешь!

– А следующего раза не будет! – Канищев в темноте не заметил, как к костру подошли Ирина Сергеевна, Марфа Овсянникова и две воспитательницы. – Эти? – Дюжева кивнула на Вальку.

– Они самые! У… ворюги! Ироды! Чтоб вам повылазило!

Канищев попытался вскочить и дать стрекача, но Ирина Сергеевна схватила его за ухо.

– Стоять!

Парень взвыл от боли, но попыток удрать больше не делал.

– Степанов, Ипатов, Беззубцев, костер потушить! Всё убрать за собой! Девочки, Тася, Света, проследите. И чтобы через три минуты все были у меня в кабинете. – Она обернулась к Марфе: – Прошу простить нас. Это больше не повторится. Охоту воровать я у них отобью навсегда.

Овсянникова проводила глазами удаляющихся Дюжеву и Канищева. Недоверчиво покачала головой: «Обещал карась ставриде, что устроит в лучшем виде!» – махнула рукой и пошла восвояси.

Тася и Света, выполняя приказание Ирины Сергеевны, заставили мальчишек сгребать снег и засыпа́ть им угли. Из-под снега показались тыквенные корки…

24

– Все ухи открутили! Больно! – ныл Канищев. – Что мы такого сделали? Подумаешь, лук какой-то.

– Ах ты бедненький! Больно ему! «Ухи открутили!» – передразнила Вальку Дюжева. – Скажи спасибо, что тебе голову не открутили, когда вы лук тащили!

Дверь открылась, и в кабинет директора в сопровождении Таси и Светы, глядя в пол, вошли Степанов, Ипатов и Беззубцев.

– Ну что, граждане уголовнички, допрыгались? – обратилась директор к Канищеву и компании.

– Какие мы уголовники? Что вы на нас наговариваете? – посмотрел на Ирину Сергеевну исподлобья Беззубцев. – Вы не имеете права!

– Я? Наговариваю? Вы хоть понимаете, что вы наделали? Люди нас, как родных, приняли, в клубе разместили, спальни, кухню оборудовали, баню нам выделили, помогают чем могут, а вы что?

Все четверо смотрели в пол.

– Смотреть на меня! – Директриса крикнула так, что пламя в керосиновой лампе едва не погасло.

Ребята с испугом уставились на Ирину Сергеевну.

– Война идет. Страшная. Многим уже похоронки пришли. Женщины одни с детьми остались. Как хлеб выглядит, давно забыли, работают за трудодни с утра до ночи, а эти!.. – Дюжева тяжелым взглядом обвела компанию. – Дрова они добывать не желают, воду таскать им тяжело! Про свои права тут рассказывают! Новый год – и тот изгадить умудрились!

– Вообще-то дрова мы пилим и воду носим. – Юрик терпеть не мог несправедливости.

Директриса махнула рукой и продолжила – уже очень тихо, впечатывая каждое слово в головы четырех воришек:

– Значит, так. Если в следующий раз вас за воровство поймают и отвалтузят, никто заступаться не станет. Здесь народ суровый. Все село уже сегодня будет знать: в клубе живут воры, с которыми разговор короткий. – Она отвернулась к окну. – А теперь пошли вон отсюда! И чтобы глаза мои вас не видели!

25

Утро первого января в медпункте, где жили младшие детдомовцы, началось с переполоха. Один мальчуган лет шести проснулся еще затемно и с криком «Новый год! Новый год!» начал бегать по спальням. Детишки вскочили с постелей и высыпали гурьбой в коридор – босиком, в одних рубашонках – и устроили там кучу-малу. Заспанные воспитательницы (они уснули только под утро: встречали Новый год) с трудом растащили их по спальням.

– Новый год еще в пути, – объяснила им Света. – Чтобы он не прошел мимо, нужно хорошенько умыться и нарядно одеться.

Наконец малышей привели в столовую клуба. Там девочки постарше уже накрыли столы для завтрака. В честь праздника, кроме каши, всем: старшим и младшим – полагалась кружка молока и кусочек пшеничного хлеба – редкое лакомство для детдомовцев.

Завтрак уже подходил к концу, когда дверь в столовую отворилась и на пороге появился Иван Иванович Елисеев. На нем был длинный тулуп, на голове – заячий треух[25], а за спиной – довольно вместительный мешок. Дед Иван пришел с внуком Пашкой и Трезором. Пес приветливо махал хвостом и, казалось, улыбался, показывая зубы. Иван Иванович опирался на суковатую палку, в его бороде поблескивали снежинки, еще не успевшие растаять.

– Здравствуйте, ребята! – перекрывая шум, поприветствовал он детей.

– Здравствуйте, дедушка! Здравствуйте, Иван Иванович! – вразнобой отозвались несколько ребят.

– Сегодня я не Иван Иванович!

– А кто же? Леший, что ли? – усмехнулся Кирюша Беззубцев.

– Сегодня я – добрый волшебник. В Новый год случаются чудеса, и обычные люди в этот день становятся волшебниками, а обычные собаки – волшебницами.

Пашка два лета подряд, пока жил в Юровке, занимался дрессировкой Трезора. И сейчас он скомандовал:

– Поздоровайся с ребятами!

Пес пролаял три раза.

– Сидеть!

Трезор послушно сел и, поскуливая, посматривал на хозяина, высунув язык.

– Подумаешь! – Мишка Степанов, как и Кирюша, был настроен скептически.

– Так и я могу. Никакого волшебства тут нет!

– Хотите настоящее волшебство? – Дед Иван оглядел ребят, которые – кто недоверчиво, кто с любопытством – смотрели на него.

– Хотим! – раздалось несколько голосов. Кричали в основном малыши.

– Кто здесь Никита Круглов? – спросил Иван Иванович.

– Я! А откуда вы про меня знаете?

Никита встал из-за стола и, заметно волнуясь, смотрел на Ивана Ивановича.

– Скажи, какое у тебя самое-самое заветное желание?

– Чтобы мой папка был жив, прислал мне с войны письмо и забрал меня домой.

Дед Иван подошел к Никите, скинул на пол мешок, развязал его, запустил руку внутрь и вынул из него… солдатский треугольник.

– Почерк отца помнишь?

Мальчик схватил письмо, волнуясь, развернул его и стал читать про себя, шевеля губами. В столовой стало тихо. Слышно было только, как поскуливает Трезор, глядя то на хозяина, то на Пашку, то на детей.

Наконец, закончив читать, Никита громко закричал:

– Жив мой папка! Только ранен. Из госпиталя написал. Он здесь рядом, в Шадринске. И узнал, куда нас эвакуировали. Обещал, когда поправится, заберет меня отсюда.

– Эх, не доедут до отца твои рукавицы! – прервал всеобщее молчание Кирюша Беззубцев. – Зря вязал!

– И ничего не зря! Пусть не доедут! Главное, что жив он, а рукавицы пусть какой-нибудь другой солдат себе заберет. Только чтоб он фашистов хорошенько бил.

У ребятишек, отцы которых воевали, загорелись глаза: а вдруг новогоднее чудо коснется