Тогда взрослели рано - Наталия Васильевна Ермакова

class="p1">– Ты кушай, кушай, Паша! И вы давайте садитесь, – повернулась она к сыновьям и Фросе. – Вот так. Война – будь она проклята! – закончится, тогда и учиться пойдет. А сейчас нам выжить надо. – Валентина погладила Ваньшу по голове. – Один он у меня за всех: и нянька, и работник, и добытчик – вон принес зерна скока! Не будь его. – Она всхлипнула. – Урожай-то в этом году. Морковку раздергивать, поливать, считай, было некому и картошку окучивать. Да и убрать ее толком не успели: мороз вдарил. – Она посмотрела на гостя: – Вам все ж таки полегче. Дед и бабушка хоть и старенькие, а работают. И мамка твоя работает. А у меня только вот эти две руки да Ваньша. И надеяться нам больше не на кого.

Только теперь Пашка понял, какая ответственность за меньшего брата и сестру лежит на мальчишке, который был всего на год младше его.

На следующий день Пашка опять пришел к Ваньше, но теперь – с намерением помочь ему по хозяйству. Тот как раз колол дрова во дворе.

– У вас небось тоже делов полно. А я и сам справлюсь. Дело привычное.

– Давай я хоть воды принесу. – Пашка не собирался так быстро сдаваться.

– Воды уже полная кадка и ведро. Не во что набирать.

– Ну печку давай истоплю!

– Нашу печку надо знать, как топить. Она с норовом. Ты только дыму напустишь.

– Ваньша, ну что ты за человек такой, а?! Я помочь тебе хочу, а ты!..

– Да чего тут помогать? Сам справлюсь.

29

В последний день зимних каникул почтальонша принесла в клуб два письма – два солдатских треугольника: Панфиловым и Кате Мельниковой. Письма эти читали и перечитывали несколько раз всем коллективом детского дома.

Мама Даши и Саши писала, что работает в военном госпитале под Дмитровом, что немцы, как ни пытались, так и не смогли взять город, хотя находились в нескольких километрах от него. Она просила детей не унывать и обещала, что обязательно за ними приедет.

Утром того же дня к Пашке пришел Кольша. За его спиной был мешок.

– Выйди на пару минут. Дело есть!

– А что, дома нельзя поговорить? – Мальчишка поеживался: ночью было очень холодно, да и утром – далеко за двадцать градусов ниже нуля.

– Не боись, не замерзнешь! – Первушин был настроен решительно и говорил тоном, не терпящим возражений.

– Что, опять идем хомяков зорить? – спросил приятеля Пашка сразу после того, как они вышли за калитку.

– Только обещай, что ты никому не разболтаешь!

– Могила! – пообещал Елисеев.

– Тут вот какое дело… – начал Первушин, почему-то озираясь по сторонам, хотя никого вокруг не было. – На фронт я решил бежать. Айда со мной!

Пашка остановился:

– Ты что, сдурел?

– Дрейфишь? – Кольша презрительно прищурился.

– Знаешь, сколько до фронта добираться нужно? Мы вон из Москвы сюда полтора месяца с гаком ехали. Насмотрелись всякого! А уж намерзлись! – Он вздохнул. – Есть-то в дороге что будешь?

– На первое время хватит! Я кое-что припас, – тряхнул своим мешком Кольша.

– А потом что? – Пашка еще надеялся переубедить друга. – Ты даже до Свердловска не доберешься – обратно домой вернут. Ты здесь нужен. Матери помогать. А вернут – она тебя выпорет. И правильно сделает.

– Ну это мы еще посмотрим! – Помолчав, Кольша добавил: – Я думал, ты мне друг, а ты… – Он сплюнул в сторону, зло посмотрел на Пашку и пошел от него прочь не оглядываясь.

А Пашка так и стоял у калитки. Щёки его горели от стыда и бессилия что-либо изменить. Нечто подобное ему довелось испытать тогда, в вагоне теплушки, когда вместо него за дровами с Мишкой отправилась Фарфоровая Девочка.

Он шел и думал: «Какая разница, прав я или нет. Сможет Кольша добраться до фронта, не сможет. Дело в другом. Он пришел ко мне! Мне одному доверился. А я с ним не как с другом, а как взрослые с маленькими детьми разговаривал. Стал объяснять, что правильно, а что нет. Кольша ждал от меня совсем другого».

На следующий день в селе только и разговоров было о том, что Кольша Первушин пропал. На столе в горнице он оставил записку, в которой было всего три слова: «Ухожу на фронт».

30

После окончания каникул, перед началом уроков второй смены, в которую учились детдомовцы и Пашка, директор выстроил всех ребят в коридоре и зачитал краткую сводку о положении дел на фронте. Он делал это во время учебного года каждый день. Газеты, которые привозили в Юровку, были едва ли не единственным источником информации.

– «Сводка Совинформбюро от восьмого января тысяча девятьсот сорок второго года, – начал читать директор. – За период с первого по шестое января войсками Юго-Западного фронта освобождено от немецких оккупантов свыше ста тридцати населенных пунктов. Уничтожено: четырнадцать немецких танков, тридцать орудий, пять самолетов. За это время немцы потеряли убитыми свыше восьми тысяч солдат и офицеров…»

Расходясь по кабинетам, ребята живо обсуждали услышанное.

Первый урок – урок математики в шестом классе – вел сам Матвей Семёнович, невзирая на холод, одетый по-военному. На нем была гимнастерка и галифе. Орден Красного Знамени на правой стороне его груди внушительно сверкал.

Ученики, однако, сидели на уроках в верхней одежде. На каждой парте стояло по две чернильницы-непроливайки и лежали перьевые ручки. Бывало так, что за ночь чернила замерзали и к утру не успевали оттаять.

Сзади, на камчатке, расположилась компания Вальки Канищева; первые две парты заняли Пашка, Катя Мельникова, Саша и Даша Панфиловы; средние – Настя Петракова и еще несколько ребят.

– Во вырядился Басалыга! – зашептал Валька Мишке, который сидел рядом с ним. Хотя Канищев учился в этой школе только первый день, он был в курсе, какая кличка у директора. – Наверное, такой же деревянный, как ты, Буратино! Поэтому ему и не холодно.

Матвей Семёнович строго посмотрел в сторону камчатников, и они притихли. После переклички по списку директор записал на доске тему урока: «Обыкновенные дроби».

– Сегодня у нас повторение изученного в пятом классе. Все помнят, что такое дробь?

– Ею еще ружье заряжают! – крикнул с места Валька.

– Это когда на уток идут охотиться! – развил его мысль Кирюша.

Оба были очень довольны собой и озирались вокруг, ожидая одобрения.

– Так… Вижу, вы успели забыть, как нужно отвечать на уроке. Напоминаю. Не кричать с места, а поднять руку. Если учитель разрешит отвечать, нужно встать.

Канищев и Беззубцев встали.

– Так, что такое дробь в математике?

Валька с Кирюшей молча переглянулись.

– Садитесь. Кстати, и математическая дробь, и дробь, которой стреляют охотники, не