Кукла ходит по земле - Дмитрий Александрович Сиротин

Малюком. В туалет, наверное, шли. Не смогли мимо пройти, чтоб гадость не сделать. Вот что за люди! А тоже ведь – музыканты, типа культурные должны быть. «Не спи, малой!» – заржали и дальше пошли.

Надеюсь, меня с ними в одном номере не поселят…

Но какие уж там номера! Я-то думал, мы будем жить в гостинице. А нас поселили в старом общежитии. Правда, это было общежитие колледжа искусств – то есть там, по идее, должны жить довольно культурные студенты.

Но не знаю. Там было грязно и шумно, почти как в поезде.

И поселили меня в одной комнате с «ужом»!

Странный домрист стал раскладывать вещи, повторяя как заведенный:

– Уж обыкновенный… Уж. Уж.

Да что ж такое! А если он правда больной и ночью меня, например, душить начнет?

В общем, совсем грустно мне стало и тревожно.

Игорь Николаич собрал оркестр в коридоре и говорит:

– Господа! Завтра в десять у нас – репетиция! Сыграть мы должны виртуозно, не ударить в грязь лицом, не посрамить наш город. Поэтому сейчас – никаких гулянок, пейте чай, умывайтесь и ложитесь спать! Чтоб утром были как огурчики! Ну, не в том смысле, что – зеленые и в пупырышках, а просто свежие. – И улыбается, конечно.

Все разошлись по комнатам, а Игорь Николаич пошел к себе, ему отдельную комнату дали, как руководителю.

Я не хотел с этим «ужом» сидеть в комнате и стал ходить по коридору туда-сюда. Заодно надеялся встретить Снежану, потому что заходить в комнату, где ее поселили с домристкой Асей, мне было неловко.

Но Снежана не появлялась. И я все ходил и ходил по коридору, и все думал то про маму и папу, то про Степу, то про одноклассников, то про учителей… И еще думал, что я – совсем не вписываюсь.

Это вот, знаете… Я, мелкий, как-то гулял во дворе, а там дворец из снега строили разные дети, и я к ним подошел, а они мне и говорят:

– Иди отсюда: ты не вписываешься!

Я тогда не понял, что значит «не вписываешься», но прозвучало это обидно. И потом по жизни у меня так и пошло: и в садике не очень вписался, с одним Степой и дружил… И в школе тоже чужим себя чувствую, особенно когда Полина с Бобровым…

И дома не вписываюсь, когда дядя Витя к маме приходит. Я понимаю, что я его смущаю, ну и ухожу на улицу. А на улице часто – холодрыга! И мы со Степой идем в какой-нибудь магазин греться и там ходим, как два дурака, пока нас охранники не выгонят.

Вот и сейчас – ну не вписываюсь я! И если разобраться, что я вообще тут делаю, в этой общаге? Как будто без меня оркестр не выступил бы! Подумаешь, нет одной балалайки секунды! Но нельзя же подводить коллектив. И вообще – работа есть работа.

Это вот как маме какой-нибудь очередной дурацкий сценарий писать заказывают, а она очень не хочет. Опять какие-нибудь пафосные стихи сочинять и тому подобное… Особенно День города она не любит. Тогда начальство требует, чтобы к каждому номеру была подводка в стихах, и обязательно про то, какой у нас прекрасный город! Мама злится, мол, тоже мне, прекрасный: холодрыга, и на самом краю света, и денег никогда нет, и вообще, мы здесь появились, потому что наших предков сюда в тюрьму сослали… Но – работа есть работа! Ну, это мама так говорит. Я с ней согласен, и все-таки… Я люблю наш город. Он как будто тоже иногда живой. Особенно если идешь по нему вечером, хрустишь снегом, а на снегу – фиолетовые огни от вывесок магазинных… Идешь, а в голове тихая музыка, без всяких наушников. Как будто сосульки на морозе звенят: ксилофон такой… Идешь в ритме сосулек-колокольчиков, и город словно шепчет: «Держись. Мне и самому холодно. Что ж делать, не я себе климат выбирал. Так-то всех я вас люблю. Не уезжайте, не бросайте меня одного, а то я от тоски совсем загнусь…»

И так вот сижу по вечерам, думаю и на маму смотрю. А мама снова по клавишам ноутбука стучит, сочиняет. Например, такое:

Родной наш город и любимый!

Живешь, сугробами объят,

Богами Севера хранимый,

Пусть – то мороз, то снегопад.

Царишь ты в снежном одеянье,

Таким навеки с нами будь!

Твое полярное сиянье

Нам освещает долгий путь!

Мама вообще-то хороший поэт. Наверное. У нее способности. И она очень хочет издать книжку. Но это дорого. И вообще у нас в городе никаких издательств нет, разве что типография. А ей хочется именно в издательстве – чтобы все правильно было, чтобы – с редактором, с предисловием какого-нибудь известного (хотя бы у нас в республике) поэта, все такое… Я ей обязательно издам книжку: по-настоящему работать когда пойду, буду откладывать, откладывать и накоплю.

Да, так я про работу. И про коллектив, который подводить нельзя. И который на самом деле прекрасно без меня бы обошелся!

Ну ладно, уже в коридоре почти никого нет… Уже почти ночь. И глупо ходить туда-сюда… Не до утра же так ходить! Пойду в комнату, к этому «обыкновенному ужу»… Авось не задушит.

Я нехотя поплелся в нашу с «ужом» комнату. «Уж» лежал и смотрел в телефон, продолжая тихо бормотать…

Ладно, ложусь. Спокойной ночи… Скорей бы эти гастроли закончились!

И вроде я уже вполне спал, когда меня разбудил скрип двери и тихий смех. Я вообще чутко сплю, потому что у творческих людей нервная система всегда в напряжении, правильно мама говорит.

12

В общем, в комнату к нам зашли Жмакин и Малюк. И они всё что-то шушукались и тихо ржали. Я не мог разобрать слов. Но мне почему-то стало страшно. Какой-то непонятный ужас охватил прямо. И еще почему-то запах зубной пасты очень резкий чувствовался.

Они с пастой пришли. И стали этой зубной пастой всё зачем-то измазывать. Ходили между мной и домристом, всё что-то бормотали, ржали и мазали – стены, тумбочки… Я не понимал, зачем они это делают. И что тут смешного. И оттого, что не понимал, наверное, и было страшно.

Но – делал вид, что сплю, хотя немножко глаза приоткрывал все-таки, когда чувствовал, что они отворачиваются.

И вот вижу: подходят к домристу-«ужу» – и его