Кукла ходит по земле - Дмитрий Александрович Сиротин

Вот сейчас сижу на подоконнике в темном туалете, да вдруг от переживаний р-раз – и помру!

Кто тогда придет на похороны?

Черт, как же приятно про это думать, что ни говори!

Подумаю об этом, хоть отвлекусь…

Ну, мама, конечно, придет.

И папа.

Да, папа обязательно придет. И они с мамой будут стоять рядом, а может, и не рядом, все-таки они же развелись и давно почти не общаются… Но в этот раз, может, и рядом, все-таки горе: я умер.

Они будут стоять рядом, да. Пусть будет так.

Стоят, значит, рядом и плачут.

Мама тихонько, как бы про себя, просто глаза мокрые.

А папа погромче, может, даже рыдать будет. Он чувствительный. К тому же по-любому выпивший. Будет реветь, как бегемот, и вспоминать, как я, мелкий, яблоко на мостовую уронил и его машина раздавила.

А рядом с ними – Снежана.

Нет, не рядом, чуть дальше – все-таки она с ними не знакома. И у нее отдельное горе. Ну, это если мы с ней к тому времени будем вместе. Пока-то еще ничего не известно. Но я почему-то верю. Снежана тоже плачет тихонько, очки все в слезах, щурится, снимает очки, протирает, и опять надевает их, и опять щурится.

Может, и Полина придет. Которая с синими волосами. Ну а чего. Пусть она и с Бобром, и я ей давно уже не сдался, но тут-то случай уникальный. Не каждый день бывших одноклассников хоронишь.

Вот Полина стоит, плачет немножко (пусть плачет, а то – ишь!), вспоминает, как я ей с диктантами помогал… И Андрей Бобров тут же, с ней рядом. За руку держит. Утешает. Козел. Бобер. Ну ладно. Сейчас-то чего уже, я уже умер, мне уже пофиг.

«Такой молодой…» Это старушки в толпе шепчутся.

Почему-то старушки всегда на похоронах бывают. Незнакомые даже. Как-то у нашей соседки, Ирины Семеновны, сын умер. Ну, ему уж лет пятьдесят было, но все равно жалко. И там совершенно никому не знакомые старушки были. Соседка вообще их не знала. Есть такие старушки специальные: как похороны, так они тут как тут. Причем плачут, будто их родственник умер.

У нас в доме жила такая баба Маша. Сама совсем старенькая, но ко всем на похороны ходила. И к соседям, и просто в храм, если кого отпевают… Потом приходила и рассказывала, кого хоронили: молодого или старого, женщину или мужчину, или вообще ребенка…

Баба Маша только один раз не пришла на чужие похороны, и то у нее уважительная причина была: она сама в тот день померла. Хорошая была бабушка, душевная… Печеньем меня угощала, когда я еще совсем мелкий был. Сидела со мной… И на папу моего не ругалась. Все ругались, что он нас бросил, а она нет. Она говорила, что – он хороший и талантливый, просто – бывает так, не сошлись характерами с мамой, да и все. Но он, мол, все равно меня любит. Откуда она знала? Ну, папа и правда меня любит. И гитару мне подарил, и Пьеро… Папа хороший. Просто так бывает.

А соседка наша, Ирина Семеновна, когда сына хоронила, почти не плакала, только глаза вытирала немного. А потом, когда священник закончил отпевать и все отошли деликатно подальше, она подошла к гробу и сыну поправила покрывало, может, машинально, как в детстве, но так это прямо трогательно и грустно выглядело…

А потом вышел дядька в черном – распорядитель, наверное – и говорит нам:

– Печально это все, но – дело такое… Все мы смертны, и тому подобное. Держитесь. Берегите себя. И помните ушедших, и так далее.

Ну, он всем так говорит, наверное. Работа такая.

И тогда появились рабочие и стали заколачивать гроб. И в тишине гулко раздавались удары молотков.

Бам,

Бам.

А Ирина Семеновна стояла и смотрела, и не плакала.

А потом они заколотили гроб с ее сыном,

И открылись двери какие-то за гробом,

И включилась печальная музыка,

И под эту музыку гроб поехал в эту дверь.

Мама сказала, там крематорий

И сейчас там сожгут сына Ирины Семеновны.

Гроб поехал в эти двери,

А она стояла и смотрела,

И мы все смотрели,

И гроб уехал,

И двери закрылись,

И на этом всё.

Странно: с тех пор, как я сидел в том общажном туалете на холодном подоконнике и внутри у меня что-то переворачивалось навсегда – я стал иногда думать как будто стихами. Ну, такие стихи, знаете: не в рифму, а – белые, или как это называется… Мама точно знает, она поэт. Такие стихи, когда внутренний ритм есть, а рифмы нет. И размера нет. Вообще ничего нет. Кроме ритма, но он зато такой четкий-четкий, даже четче иногда, чем музыкальный! И этот ритм во мне с тех пор тоже звучит. Вот – идешь по снегу, и он звучит. И на балалайке секунде играешь, он звучит. И – то ли музыка, то ли стихи в голове… Прямо мысли будто бы приходят не в строчку, а в столбик… В общем, не знаю, как объяснить. Особенно когда сильно волнуюсь – мысли в столбик получаются…

Ладно, давайте вернемся к моим похоронам, это понятней и приятней, по-любому.

13

И вот стоят они все у моего гроба: мама, папа, Снежана, Полина со своим Бобровым… Может, даже – Игорь Николаич! А что, он хороший и тоже придет попрощаться. Лишь бы хоть тут не улыбался… И странный домрист придет и будет стоять и бормотать про своего обыкновенного ужа… Ну, Малюк и Жмакин не придут, конечно. Они сами сдохнут к тому времени пускай.

А так все придут. И воспитательница моя из садика, Виктория Олеговна, и классная наша, Лидия Михайловна… Она так-то хорошая, просто орет, но с нами иначе нельзя… И Арина Марковна, учительница географии… И продавщица из кафе «Чародейка»… Я туда часто захожу, она меня уже знает… Хотя продавщица вряд ли: если ходить на похороны всех, кто в кафе бывает, – когда и торговать-то? Но – пусть и она будет. Моя фантазия – кого хочу увидеть на своих похоронах, того и вижу. Чем больше народу, тем лучше!

А, и Степа! Как же я забыл про Степу-то! Вот уж кто обрыдается! И вот