Кукла ходит по земле - Дмитрий Александрович Сиротин

Ну и вот. Они все стоят. А я лежу. В гробу, конечно. А священник меня отпевает. Он старенький, с седой бородой, сам еле живой уже… И от этого всем будет еще грустней: мол, жизнь… Все помирают… Хотя в таком мире, как наш, – может, лучше и помереть поскорей…

В общем, старенький священник закончит отпевание и скажет таким надтреснутым баском:

– Можно прощаться.

Ух, это самое интересное и приятное! Как же будут со мной прощаться? Я даже забыл на своем подоконнике, что прячусь тут от страшных Жмакина и Малюка, и каждую минуту они могут зайти в туалет, и что тогда?..

Нет! Буду думать, как со мной прощаются! Быстро, быстро думать только об этом!

Так. Сперва подойдет мама, погладит мои мертвые руки, сложенные на груди, погладит, и совсем расплачется, и поцелует меня, и поправит мне покрывало, и медленно отойдет, спиной, и всё будет смотреть на меня, и, когда остановится в толпе, окончательно разрыдается, и папа тогда не выдержит, подойдет к ней и возьмет ее за руку. И тоже – ка-ак заревет бегемотом! В детстве я вместо «орать благим матом» говорил «орать бегемотом», мама рассказывала… Да, вот так папа и заревет! Это он умеет.

А потом папа тоже подойдет к моему гробу. И тоже поцелует меня в лоб. И руки погладит. И будет долго на меня смотреть. Смотреть и думать. Смотреть, и думать, и плакать. Потому что – а вдруг это и из-за него тоже я умер так рано? От переживаний, что он все эти годы жил отдельно… Я ведь тоже такой чувствительный был, такой переживательный… И папа будет сквозь слезы шептать, как обычно: «Сыночек, Костенька, прости меня… Прости, что редко виделись, редко говорили… Прости, мой родной…» И опять будет вспоминать про то, как спрятался от меня, а я кричал, что потерял папочку. И про яблоко на дороге, как его машина раздавила, а я, опять же, вопил…

И, в общем, папа весь в слезах наконец отойдет и снова встанет рядом с мамой. И мама его осторожно погладит по плечу. Потому что – развод не развод, а тут горе все-таки… И на поминках папа, конечно, напьется окончательно. Эх.

Так, а где там у нас синеволосая Полина со своим Бобровым? Ладно, фиг с ними, пусть тоже подойдут… Нет, ты смотри, она даже не опустила голову, не наклонила свои синие патлы ко мне! Так, постояла со своим Бобром для приличия немного и слиняла! Лучше б уж и на поминки не оставались, а то пожрать на халяву все горазды!

Вот Игорь Николаич подходит. Не улыбается, кажется. Первый раз его таким печальным вижу. Это он ради меня. Респект! Будет грустный стоять, опустив бороду, и думать: какого талантливого музыканта мы потеряли!

Ну, «уж обыкновенный» не подойдет. Так и будет бормотать про ужа. Ну и фиг с ним. Я его знать не знаю, только напрягал он меня своим бормотанием… Хотя, конечно, жалко его там, в комнате… Надеюсь, эти два придурка уже ушли…

Кстати, о придурках! Нет, я передумал: они не помрут, не дам им такого шанса! Пусть тоже приходят ко мне на похороны – и скорбят! Потому что они больше всех виноваты, что я помер! От переживаний! Нечего было меня пугать своими гипнотическими глазами и странными действиями! С зубной пастой!

Ага, все-таки и продавщица из кафе тут. Приятненько. Подходит к гробу. Вспоминает, как я ходил в «Чародейку» – то с папой, то со Снежаной, то один… Брал кофе с ванильным сиропом и ватрушку, например. Сидел за столиком в углу и задумчиво смотрел в окно, а иногда в телефон, и потом опять в окно, точнее – в дверь. В которую заходили новые посетители, тоже постоянные, и она спрашивала их:

– Вам как обычно?

А я сидел в углу, ел ватрушку, пил кофе, смотрел то в дверь, то в телефон – ждал, когда напишет Снежана…

–

Так. Внимание. К гробу подходит Снежана. Тут надо помедленней представлять, потому что – ну это особенно приятно…

Во-первых, она, конечно, горько плачет. Но тихо. Носом хлюпает в основном. Щурится и плачет. Смотрит на меня и – гладит по голове.

Снежана гладит меня по голове, и это так приятно, хоть я и помер… Я вообще люблю, когда по голове гладят: так успокаивает… А тем более если Снежана…

Она смотрит на меня и вспоминает, как впервые увидела меня, когда я пришел в оркестр и Игорь Николаич меня представил – мол, вот вам еще одна балалайка секунда, «прошу любить и не жаловаться!» И она тогда еще не знала, что мы будем вместе, смотрела на меня равнодушно, щурилась и ни о чем таком не думала.

А потом мы стали вместе.

А почему бы и нет? У нас все к тому идет, мы и болтаем по вечерам, и до автобуса я ее провожаю, и на остановке болтаем тоже, пока автобуса ждем, и в «Чародейку» иногда вместе заходим…

А потом мне стало совсем холодно сидеть на по- доконнике, я встал и заходил по туалету туда-сюда, и про Степу, как он подходит к моему гробу, представил уже быстро: мол, подошел, постоял да ушел. Что он на меня, при жизни не насмотрелся, что ли?

А за окном постепенно светало, и в туалет начали заходить студенты, и я тогда оттуда вышел. Меня, правда, потряхивало и от переживаний, и от бессонной ночи… Я постоянно врезáлся в стены, потому что был без очков…

И не понимал, как теперь жить, если честно. Как играть в одном оркестре со Жмакиным и Малюком, если они такие странные придурки? И как с «ужом обыкновенным» себя вести? Я же убежал, оставил его одного… И как со Снежаной общаться? Раз я такой трусливый – испугался придурков с зубной пастой, – как же я буду ее защищать в случае чего? Женщины любят храбрых!

Я осторожно зашел в комнату. Жмакина и Малюка, к счастью, уже не было. Не было и «ужа обыкновенного». Наверное, пошел отмываться от зубной пасты. Вся комната ею пропахла! И все стены, и обе наши кровати, все было измазано! Я взял с тумбочки очки – черт, и они все измазаны! Стекла прямо замазаны с обеих сторон! Ну что это, ну зачем?!

Долго отмывал