Ожидание лета - Владимир Дмитриевич Ляленков

— Я пописать. У меня ничего не болит уже.

Мама вздыхает.

Сую ноги в ее сапоги, шаркаю ими и останавливаюсь у порога над помойным ведром.

Спиной ко мне сидит неизвестный в белом халате с большим капюшоном. Напротив, лицом ко мне, еще незнакомец, тоже в халате. Лица его не вижу, он согнулся и складывает в сумку документы, которые подал отец.

— Завтра или послезавтра, — говорит глухо человек, сидящий ко мне спиной.

Отец рисует карандашом что-то на листке бумаги. Складывавший документы закончил дело, положил сумку на стол, откинул капюшон и снял шапку-ушанку.

— Таня! — слабо выдыхаю я.

Она не слышит. Подхожу к ней.

— Таня, ты меня узнаешь?

Она гладит меня по голове и говорит так, как будто мы вчера только расстались с ней:

— Иди спи, иди, Боря, спи.

— Ты откуда, Таня?!

— А ну, марш отсюда! — строго говорит отец.

Отхожу за перегородку и сообщаю маме, что у нас Таня.

— Хорошо, хорошо, — говорит мама, — отправляйся спать.

Лезу на печь. Забравшись туда, говорю:

— Мама, мне хочется поесть.

Она встает, накладывает картошки в миску, наливает узвару из сахарной свеклы в кружку и подает мне. Быстро съедаю все и моментально засыпаю.

Утром снова голова тяжелая, веки еле-еле раскрываю. Но никому об этом ни слова. Вспоминаю Таню. Снилась она мне или на самом деле была здесь?

Зову:

— Мам!

— Что такое?

— Мама, у нас ночью был кто-нибудь?

— Когда ночью?

— Сегодня.

Она смотрит на меня внимательно.

— С чего ты взял?

— Да как же! Я еще слазил с печки, и Таня у нас была. Неужели снилось?

— Не выдумывай. Конечно, это сон был.

Прибегает Гришка. Рассказываю ему. Он только рот раскрыл.

— Настоящие наши?!

— Ну да. Обвешаны все гранатами, и пулемет с ними.

— И документы забрали?

— Забрали. Только это сон, наверно…

Гришка ныряет на пол и лезет под печку.

— Документов нету.

— Нету?!

— Не…

Днем на бугре за мостом, рядом с дорогой, взорвался снаряд. Все выбежали на улицу и смотрели. На другом конце деревни оставшиеся немцы завели машины и помчались к Тиму.

— Наши!

— Наши!

— Наши!

Я лежу на печке. Слышно, как забегали по улице. В избе голосят. Кто-то громко смеется. Стучат о землю приклады.

— Мамаша, ну успокойся, успокойся, — говорит кто-то.

Слезаю на пол и, качаясь, выхожу в горницу.

Боец в полушубке, в шапке со звездочкой сидит на лавке. Авдотья, упав на колени, трется лицом о полу его полушубка.

— Ой, родные! Ой, родные! — стонет она.

Бойцы у стола достают из мешков консервные банки. Один боец сидит на лавке и, морщась, смотрит на свою разутую ногу, она в ведре с водой. Около него стоит мама. Левой рукой она все время утирает слезы и шепчет:

— Сейчас пройдет, сейчас пройдет.

Отец сидит за столом.

— Ну довольно, довольно, Авдотья, — говорит он.

Усаживаюсь на пол около ведра и смотрю на волосатую, голую по колено ногу, на большой прокуренный палец руки, который постукивает по колену. На лицо бойца. Оно продолжает морщиться, потом глаза смотрят на меня и подмигивают.

Я не знаю, что мне сделать! Хочется что-то сказать, но я не могу ничего сказать. Просто сижу и смотрю.

Входят еще, и еще, и еще. Наконец бойцов столько, что заняты обе половины хаты. В печи горит огонь. Мама стучит ножом на столе. Авдотья бегает от печи в сени и обратно. Я сижу на коленях усатого бойца. Он придерживает меня и разговаривает с отцом. О чем говорят — не понять. В хате стоит сплошной гул. Из-за дыма махорки некоторые лица не разобрать. Усы щекочут меня по щеке, и глухой голос говорит:

— Э-э, да ты, брат, плох совсем…

А вот уже мамины руки. Пальцы и ладони у нее мокрые…

В трубе гудит огонь. Море голосов кружит меня, поднимает куда-то. Мелькает лицо Гришки. «На, попробуй», — шепчет он.

На языке что-то сладкое. Улыбаюсь. Хочу подняться, но не могу. Вздыхаю глубоко. Все исчезает…

3

На улице потеплело. Снег падает большими хлопьями. Когда голова откинута назад и рот раскрыт, снежинки проскакивают между губ.

Я выздоровел.

Еще вчера за огородами, в саду и за мостом на бугре виднелись холмики свежей земли, сегодня этих холмиков не видно. Землю завалило снегом, и тот, кто не знает, что это могилы бойцов, не догадается об этом. Уехавшие бойцы сказали, чтобы пока не ставили крестов на могилы.

Наши войска прошли к Тиму, куда дальше пойдут — никому не известно. Известно одно: это не широкое наступление по всему фронту, а прорыв на маленьком участке. Таня опять была у нас. Я лежал на печи и не знал, что она вместе с бойцами в хате. Потом я услышал:

— Екатерина Васильевна, где же Борька?

— На печке, — сказала мама, — он болеет.

Таня подошла к печке, стала на лавку и улыбнулась.

— Ты что это вздумал болеть? — сказала она.

— Я, Таня, и сам не знаю, — сказал я, — ты теперь с нами будешь?

Она засмеялась:

— А ты хотел бы?

— Очень хотел бы, Таня, — сказал я, — я тебя не забываю и всегда помню.

— Ой, какой ты смешной! — воскликнула она, наклонилась и поцеловала меня в щеку.

Хотелось что-то сказать, но она ушла в другую половину.

Последний раз я видел Таню, когда она уезжала. Двое парней в коричневых полушубках и она сели в сани и умчались за деревню. Зачем и куда поехали — не спрашиваю, потому что все равно правду не скажут ни мама, ни отец.

Председатель колхоза возвратился в деревню. Они с отцом мастерят у нас прямо в хате сани: прокипятили концы полозьев в чугуне, загнули их и стянули веревками. На новых санях мы уедем из деревни. Отец очень спешит.

Свою винтовку, которую бросили у ручья, мы с Гришкой разыскали в снегу.

Осмотрели ее, вычистили из ствола снег, но стрелять не стреляли, отнесли в Гришкин сарай и спрятали. В огороде нашли еще винтовку и на всякий случай припрятали там же в сарае. Добывать патроны сейчас трудно: снег глубокий. Пороешься в нем совсем недолго, промокнешь — и нужно бежать греться.

Мама выменяла на свое пальто четыре серых тонких одеяла. Из них она шьет мне штаны и куртку. Отцу она сшила штаны.

— Куда вы поедете? — часто интересуется Гришка.

— Далеко. Туда немцы не пройдут.

— А сюда пройдут?

— Не знаю.

Гришкин дед зарыл в снег лошадиные шкуры. На морозе они не пропадут. Когда война кончится и в магазинах будут продавать