Ожидание лета - Владимир Дмитриевич Ляленков

Сидим в санях и едем, а мне все хочется спать.

— Мама, вы спали?

— Спали, спали.

Остаток ночи и следующий день не останавливаемся. Когда снова темнеет, слышится непонятный гул. Никак не могу понять, что может так гудеть.

Лица родителей спокойны. Слушаю, как повизгивает снег под полозьями, как бьют копыта. Гул то становится тише, то громче. В темноте проносятся мимо редкие деревья. Ветки на некоторых из них почему-то без снега, и кажется, что такие деревья я рисовал когда-то в своем альбоме. Вот проскочило дерево, похожее на большого человека. Приподнимаю голову и смотрю вслед ему. В уши врывается сильный и резкий гул моторов. Будто где-то близко открыли двери гаража и завели моторы сотни машин.

Становлюсь на колени. Мы у большой дороги. По ней движется темная, густая толпа. Резкий гул моторов пронесся и затихает где-то справа, куда движется толпа. Слышен разговор людей, мелькают огоньки папирос. Медленно ползут машины, телеги. Кажется, что они связаны между собой и никто не может ни отстать, ни вырваться вперед.

Рядом с большой дорогой тоже едут. Здесь едут, как и мы, на санях. Только не гражданские, а военные.

Отец пропускает несколько саней и пристраивается за ними.

Сзади снова доносится рокот. Не рокот, а рев. Моментально вспоминаю бомбежку под Курском. Всматриваюсь.

— Смотрите — танки! Мама, танки! — кричу я.

Танкам уступают дорогу задолго до их появления, и они проносятся, будто вот-вот кого-то должны догнать и раздавить.

Мы едем быстрее военных на большой дороге. К утру и те сани, что впереди нас, отстают. Мне ничего не страшно. Если здесь наши танки, немцам несдобровать…

— Скоро Старый Оскол, скоро уже, — говорит отец.

И вот мы катимся по улицам города. На тротуарах военные, много гражданских и мальчишек. Мальчишки катаются на настоящих коньках и на деревянных. Около магазина стоят четыре танка. Люки на башнях открыты. Танкисты толпятся кучкой около головной машины и о чем-то разговаривают. Среди танкистов вьются мальчишки. Один из них на коньках. Увидев наши сани, он догнал нас, прицепился железным крюком и прокатился, пока не повстречалась нам машина. Мальчишка перекинул крюк на ее борт и умчался обратно.

В Старом Осколе мы не задерживаемся. Едем дальше, делаем в деревнях три остановки и наконец въезжаем в новый город. Оставляем позади длинную улицу с одноэтажными домами, огибаем маленький городской сквер, огороженный забором из металлических прутьев. Минуем еще улицу, сворачиваем за угол. С одной стороны дома, с другой ограда, за оградой — старая церковь. Ограда кончилась. Перед нами кирпичный дом с кирпичным забором.

— Вот здесь, Митя, — говорит мама, — это же тети Вари дом. Ты забыл?

Отец натягивает вожжи, и через открытые ворота мы въезжаем во двор. Останавливаемся у крыльца. Во дворе стоят грузовые машины и что-то сложено большой горой. Гора покрыта брезентом, около нее ходит часовой в длинной шубе, в валенках и с винтовкой за плечами. Отец привязывает лошадь к крыльцу, и мы отправляемся в дом.

4

Бабушка Варя странная. Она ничем не похожа на нашу бабушку, которая осталась в Курске. Та вечно суетилась, и я никогда не видел, чтобы она сидела просто так. Она и стирала, и убирала в комнате, и варила, и следила за мной. Эта сидит целыми днями у плиты на табуретке, положенной на бок и застеленной старым пальто с облезлым черным воротником.

Бабушка Варя худая. Лицо у нее широкое, приплюснутое, и нос перебит. Живем мы у нее третий месяц. В первый день я спросил у мамы шепотом:

— Ма, отчего у нее нос такой?

Мама сказала, что, когда бабушка была девушкой, жеребенок ударил копытом ей в лицо. Меня заинтересовало, как ударил жеребенок? Почему ударил? Подсев к бабушке, я попросил ее внести ясность. Она смотрела на меня маленькими глазками, похожими на голубые пузырьки, легонько улыбалась и шевелила нижней большой губой.

— Вы дразнили его или хотели покататься?

— Боря, иди сюда! — позвала мама. И когда я подошел, сказала: — Как тебе не стыдно с такими вопросами приставать к старому человеку!

— Хорошо, не буду, — пожал я плечами. Потом я узнал, что бабушка Варя ни разу не была замужем. Сестры ее повыходили замуж, разъехались кто куда; родители померли, и она осталась хозяйкой в доме. Она оставила себе одну комнату, остальные сдала жильцам.

Когда первый раз мы зашли к бабушке с мороза, мне показалось, что тут никто не живет давным-давно. В комнате было полутемно. С потолка свисала длинными серыми нитками паутина. У плиты виднелось что-то черное, похожее на мешок с тыквами. Мама подошла к этому мешку, наклонилась и сказала, кто мы такие. Тотчас я понял, что это бабушка, покрытая с головы до ног большим черным платком. Когда мама еще раз назвала себя, послышался звук поцелуя и бабушка вскочила на ноги. Она размахивала руками под платком и, казалось, хотела взлететь.

Мама усадила ее на прежнее место. Бабушка все равно изредка вскакивала, взмахивала руками, улыбалась, произносила что-то непонятное и садилась снова. Говорит она всегда торопливо, и я почти не понимаю смысла ее слов.

До нас город бомбили. Бомба упала за огородом, и стекол в окнах бабушкиной комнаты не было. Окна были забиты фанерками и заткнуты тряпками. Отец принес стекло, нарезал его по размерам, и теперь окна наполовину застеклены. Комната большая. У плиты, спинкой к ней, стоит бабушкина кровать. У другой стены две кровати. На них спим мы. У окна стол. Ножки у него тонкие и кривые, покрашен стол коричневой краской, она местами стерта от времени. У двери кухонный стол, в углу лежат наши узлы и стоит сундучок с бабушкиным добром.

Первые дни в этом городе мама не работала. Стирала целыми днями, шила, чинила одежду и варила поесть. Отец сразу пошел в военкомат и стал там работать. Военкомат в белом одноэтажном доме через три улицы от нас. Я бывал там. Во дворе толпилось много мобилизованных. Пройдя внутрь здания, я хотел повидать отца. Он встретил меня в коридоре и сказал:

— Ты чего здесь?

— Я к тебе посидеть.

— Сейчас же беги домой, и чтобы тут не болтался, — сказал мне отец.

С тех пор я к нему не хожу.

Когда он возвращался с работы, мама все спрашивала:

— Ну что, Митя, ничего не известно?

— Нет… погоди, приедут на днях.

Однажды отец сказал:

— Начальство приехало. Школу переоборудуют под госпиталь. Я говорил о тебе. Завтра сходи.

На другой