Ожидание лета - Владимир Дмитриевич Ляленков

день мама ушла с отцом и после этого стала ходить на работу. Теперь она возвращается домой намного позже отца, иногда и вовсе дома не ночует. Вернувшись с работы, садится не раздеваясь на стул, упирает локти в стол, обхватывает голову руками, сидит так и потом раздевается. От нее пахнет больницей.

В школе, где устроили госпиталь, мама когда-то училась.

— В нашем последнем, девятом классе, — говорит она отцу, — лежит сорок человек. Десять из них без ног. Один все время смеется… Даже во сне смеется… Как они мучаются…

Или:

— Что было! Что было! Привезли на машинах, а их класть некуда. Можно бы было принять, а их направили в Белгород!

Мама часто плачет.

— Тебе в детском саду работать, не в госпитале, — говорит отец, глядя на маму.

Она ничего не отвечает. Мама иногда приносит домой целые вороха бинтов в крови и в желтых пятнах. Подолгу кипятит их, потом развешивает над крыльцом. Когда бинты высохнут, она собирает их в кучу, заворачивает в простыню и уносит.

По одну сторону от нашего дома стоит деревянный дом, по другую — кирпичный. Пока мама не работала, из деревянного дома часто приходила к нам пожилая женщина, школьная учительница. Зовут ее Верой Александровной. Она-то и подсказала маме, что сейчас нет смысла отдавать нас с Диной в школу.

— В тот класс, который он окончил, — говорила учительница, кивая на меня, — сажать его опасно, ему будет неинтересно, и он просто потеряет вкус к учебе. А в следующий поздно. Как-никак полугодие прошло.

Я доволен, что в школу не нужно ходить, а Дина просилась в школу, но мама сказала:

— На следующий год пойдешь, доченька.

Теперь Вера Александровна бывает у нас редко. А если увидит маму во дворе, подолгу беседует с ней у забора. Сын Веры Александровны на фронте, и она очень боится, что его убьют.

— Анатолий у меня горячий, — говорит она. — Как я боюсь за него, как боюсь!

К бабушке приходит старушка из кирпичного дома. Посидит, посмотрит на нас, пошепчется с бабушкой, попьет чаю и уйдет. Она была попадьей. Поп ее служил в церкви, которая по соседству. Больше никто не появляется у нас в комнате. Правда, на днях отец привел с собой военного в высокой фуражке и молодого парня в гражданском. У парня кисть руки была обмотана серой тряпкой.

— Перевяжи ему руку, — хмуро сказал отец маме, небрежно кивнув на парня.

Пока мама делала перевязку, отец и военный молча сидели у стола. Когда мама перевязала руку, все трое сразу ушли. Вечером отец рассказал, что этот парень явился с простреленной рукой по повестке и заявил, что руку прострелили ему, когда ловили шпиона у них в селе. Из военкомата позвонили в сельсовет и спросили о шпионе и об этом парне. Оттуда ответили, что никаких шпионов у них не замечалось и что этот парень вчера по повестке выбыл в район.

— Что же с ним будете делать? — спросила мама.

— А черт его знает, что с ним делать! Расстреливать жалко этого дурака… Решили подержать здесь при военкомате, а там на передовую отошлем. Выучат!

По вечерам, через день-два мы с отцом пилим дрова у сарая. Если бревна попадаются не очень толстые и без сучков, то колю их я сам. Случается, в это время приходит кто-либо из моих новых друзей или все вместе заявятся: Козырь, Лягва и Витька. Поздороваются скромно с отцом и стоят смотрят, как опилки вылетают из-под зубьев пилы.

Козырь скажет:

— Дядя Митя, давайте я попилю.

Отец недолго пилит, отпускает ручку, разгибается.

— Ну попилите, попилите, — говорит он, утирая дрожащими пальцами вспотевший лоб. Потом наберет дров и уйдет, а мы сами пилим. Хотя отец и больной, пилить с ним легче, чем с ребятами. У нас пилу заедает, мы дергаем ее и в конце концов скоро устаем.

Козырь старше меня на год, но ростом мы почти одинаковые. Он ходит в школу. Лягва тоже старше годом и ходит в школу. Ростом он ниже меня. Витька — мой ровесник. Он не ходит в школу, потому что война. Витька живет в нашем доме с матерью, которую звать Клавдия Ильинична, и со взрослой сестрой Зоей. У них на квартире стоят бойцы, охраняющие во дворе гору мешков с солью. На соседней улице размещается походная пекарня, и соль принадлежит ей.

Со своими друзьями я познакомился вскоре после приезда к бабушке. К тому времени я был подстрижен и вымыт. Одежда моя прокипячена в чугуне, выстирана, выглажена, и вот я, одевшись потеплей, вышел во двор, чтобы ознакомиться с местностью. Побыв на крыльце, спустился к воротам. Поглядел направо, налево и побрел к машинам, стоявшим во дворе. У одной машины капот был поднят, в моторе копался высокий шофер, одетый в короткий белый полушубок, испачканный мазутом. Фары машины то загорались, то гасли. Я остановился.

— А ну, подай-ка, — сказал мне шофер и кивнул на грязную тряпку, лежавшую на колесе.

Я подал. Он смочил тряпку в помятом ведре, поджег ее и сунул в мотор. Я повернул к забору и, проваливаясь по колено в снег, зашагал. Местами виднелись тропинки, протоптанные собаками. В нескольких местах забора, у самой земли, я обнаружил собачьи лазейки. Так добрался я до уборной. Заглянул в нее. Обошел вокруг сарая и двинулся вдоль забора по другой стороне двора. Когда прошел мимо склада соли, часовой не обратил на меня никакого внимания, хотя я рукой и провел по брезенту. Осмотрел погреб, громадный замок, висящий на дверях его, и, сделав десяток-два шагов, попал в тупичок. Посмотрев через щелку на улицу и не заметив ничего интересного, я повернул обратно, поднял голову и вздрогнул. Передо мною стояли три туземца. Один моего роста, в пальто, на голове у него большая белая шапка. У второго, по-моему, под шапкой, кроме двух круглых красных щек, ничего нет. Одет он в зеленую фуфайку, какие носят бойцы, и обут в громадные валенки. Они были так велики, что, казалось, стоит ему присесть, и он весь скроется в своих валенках. У третьего на плечи наброшено серое пальтишко с кроличьим воротником, из воротника торчит на длинной, тонкой шее маленькая головка, покрытая женским платком. Как противник последний представлялся мне ничтожным.

Все трое смотрели на меня внимательно и строго.

— Чего вы так уставились? — сказал я, сделав шаг вперед и остановившись.

Они переглянулись. Третий туземец высморкался на снег, утер нос концом платка, взглянул на первого и снова уставился на меня. Он немного дрожал