Ожидание лета - Владимир Дмитриевич Ляленков

Падал редкий снежок. Во дворе зарычал мотор машины. Где-то высоко пролетел самолет.

— Ты с кем приехал? — спросил наконец первый.

— Я приехал с отцом, с мамой и с сестрой, — сказал я.

Ответ подействовал на них странно. Мальчишка, укутанный в женский платок, вдруг еще больше вытянул шею, голова его закинулась назад, он запрыгал на одной ноге, кривляясь, и неожиданно плюхнулся на снег.

— Он с мамой приехал! Ха-ха-ха! Смотрите — он с мамой приехал! Смотрите на него! Маменькин сыночек! — вопил он.

— С мамой.

— С сестрой! Ха-ха-ха!

— У мамы под юбкой спал!

Теперь и два других, выставив в стороны локти и кривляясь, начали приплясывать и хохотать. Краснощекий, держась за живот от смеха, уселся на снег.

— С мамой! — стонал он.

У меня загорелись щеки и кулаки сами сжались. «Конечно, если все трое налетят на меня, — думал я, — то явно отколотят и искатают в снегу. Но стоит сейчас показать, что боюсь их хоть капельку, потом, сколько ни доказывай, что ты храбрый, все равно не докажешь».

Маленькая головка в женском платке поднялась на ноги, поправила платок и слепила большой снежок. То же проделали и остальные.

Я подошел к первому и сказал:

— Ты чего смеешься? Ты где живешь? В этом доме?

Он перестал хохотать, сжал губы, и его худое, длинное лицо сделалось еще длиннее.

— А тебе что? — спросил он.

— А ты знаешь, откуда я приехал?

— Откуда?

— Я на фронте был, и в меня немцы стреляли! — бросил я ему в лицо.

Все трое на минуту оторопели. Но тут же пришли в себя. Маленькая головка в женском платке закричала:

— Да он хвастун! Хвастун!

— Хвастун! — повторили остальные в один голос, и эхо голосов откликнулось где-то в сарае.

— Ну давай поборемся! — предложил я первому.

— Что? Отец твой за тебя заступается? — спросил он презрительно.

— Нет. Он никогда за меня не заступается, я ему не жалуюсь. Это ты, наверно, жалуешься? — спросил я.

— Козырь, давай, — подтолкнул локтем мальчишка с маленькой головкой своего товарища.

Козырь начал стягивать пальто, я куртку. Подул ветерок, и с крыши понесло стаи мелких снежинок. Часовой, остановившись у погреба и прислонившись плечом к косяку двери, смотрел на нас. Мальчишка в женском платке, дрожа от холода и нетерпения, примостился на завалинке, и я увидел, что у него ноги в больших ботинках без портянок и без носков. Две красные щеки стали в позу судьи.

— Боря, ты что, оглох? — мама вышла из-за погреба. — Ты почему раздетый? Что здесь происходит? А ну пошли в комнату.

Мы торопливо оделись.

— Только приехал и драться! Как тебе не стыдно! — говорила мама, когда я брел следом за ней.

— Они сами лезли. Я их не трогал, — сказал я, поднимаясь по ступенькам. Когда мама скрылась за дверью, я задержался на крыльце и крикнул: — Я скоро выйду!

Обедал с нами какой-то дядя Коля с кирпичного завода. Он уводил от нас лошадь. Пообедав, отец отправился на работу, а мы с дядей Колей пошли в сарай. Он вывел лошадь, забрался на нее и поехал со двора.

Пробежав следом за ним до ворот, я вернулся в тупичок, но туземцев там не оказалось. Оглядел наши следы, прошел в сарай — и только нагнулся, чтобы поднять железку, торчавшую из-под поленницы сложенных дров, как услышал на чердаке шорох и тихие голоса. Я вздрогнул и прислушался. В потолке, в самом углу, увидел дыру, из нее показалась рука, за ней шапка, а под шапкой две круглые щеки. Рука махала — звала.

— Подвинь ящик и лезь сюда, — проговорили две красные щеки и пропали.

На чердаке оказалось темно, как под одеялом. Кто-то взял меня за руку и повел. Мы пробрались через какую-то стену из соломы и очутились в небольшом отделении. Здесь в соломенной крыше сарая были проделаны дырки, через них проникал свет. На полу сидел мальчишка, с которым я хотел бороться. Он затачивал ножом деревянный меч.

— Садись, — кивнул он на сено.

Я сел. Красные щеки выглянули через дырку в крыше, прошептали: «Бежит» — и легли на живот.

— Тебя Борькой звать? — сказал строгавший меч.

— Да.

— А фамилия?

— Картавин.

— Значит, ты — Карта. Это так надо. Я Козырев — Козырь, вот он Лягвин — Лягва. А сейчас придет Витька, он пока что просто Витька.

Зашуршала солома, и прополз на четвереньках Витька. Он протянул Козырю толстые махорочные окурки и, как Лягва, лег на живот.

— Ты чего в платке? — спросил я его.

— Мать все в сундук заперла, — спокойно ответил он. — Я в школу не хожу, она и на улицу меня не пускает… Колотила, колотила, да и надоело ей.

— Чего же ты в школу не ходишь?

— Так война же. Теперь не до школы!

Козырь спросил меня, умею ли я драться и сколько раз приходилось драться.

— Я много дрался, — ответил я. — Пересчитать не пересчитаешь сколько.

Я стал рассказывать, как стреляли с Гришкой из винтовки. Все трое потребовали, чтобы я побожился в этом.

Я встал и сказал:

— Век отца-матери не видать! Честное ленинское и коммунистическое всех вождей!

Потом я рассказывал много, и часто приходилось божиться, мальчишки вначале относились с недоверием к моим словам. В конце концов они сказали, что я могу не только быть принятым в их отряд четвертым, но что нужно даже решить: кто будет командиром? Останется командиром Козырь или им должен стать я? Спустившись с чердака, мы отправились за сарай, где я с Козырем поборолся три раза. Первая схватка закончилась победой Козыря. Во второй раз повалил его я, в третий он снова одолел меня и остался командиром. Перед тем как разойтись по домам, мы вернулись в сарай и повторили три раза в один голос:

— Не врать! Не обманывать! Не предавать!

— Не врать! Не обманывать! Не предавать!

— Не врать! Не обманывать! Не предавать!

Мои новые друзья рассказали мне о наказаниях, какие присуждают тому, кто нарушает клятву.

Первое. Если кто соврет что-нибудь товарищу, то должен десять раз тащить зубами забитый в землю колышек. Забьют раз — он вытащит. Колышек опять забивают, и опять провинившийся вытаскивает.

Второе. Если кто обманет в чем-то товарища, то нужно ему тащить зубами десять колов, забитых в землю. Забитых не просто, а так, что верхний кончик колышка находится в земле на глубине указательного пальца. При этом докапываться до колышка, чтобы ухватить его зубами, можно только головой: губами, подбородком, языком и зубами. Если обманутый пожалеет обманувшего, он