Ожидание лета - Владимир Дмитриевич Ляленков

— Бабушка, давайте споем какую-нибудь песню?

— Маме скажу, — тихо предупреждает меня сестра.

— А что же мы споем? — откликается бабушка.

— А какую-нибудь вашу песню.

— Борька!

Бабушка поправляет платок. Слезливые глаза оживляются, и она затягивает дребезжащим голосом «Не слышно шуму городского». Отворачиваю лицо, стискиваю зубы и, не выдержав, бегу в коридор, падаю в угол и катаюсь от смеха. Когда смех проходит, сижу на полу и слушаю бабушкину песню.

…Весна здесь короткая. На улицах подсыхает, у заборов, у завалинок появляется зеленая травка. Соседи копают огороды. Я снова на свободе. Если бы не очень хотелось есть и мама не ходила в госпиталь, я бы совсем позабыл, что где-то идет война, рвутся бомбы. Самолеты над городом редко летают. Бойцов на улицах почти не видно. Из нашего двора увезли соль, и нет теперь ни машин, ни часовых. Пропадаю целыми днями на реке или в лесу. Когда нас собирается с нескольких улиц человек пятнадцать, разделяемся на две партии и воюем.

6

Однажды, вернувшись из лесу, вижу: мама сидит за столом, положив голову на руки, и плачет. Дина гладит маму по волосам.

— Что такое? — прошептал я, обращаясь к сестре.

— Папу увезли в больницу, — сказала она, — а немцы опять наступают.

Ни минуты не задерживаясь, бегу в больницу. В проходной не пускают. Рассказываю, к кому мне. Худой старик в старой шинели и полная женщина подробно расспрашивают меня и говорят, что отцу легче.

— А повидать, повидать-то? — шепчу я.

— Нельзя. Никак нельзя. Завтра.

На следующий день мама на работу не пошла.

— Ты не работаешь, мам?

— Нет.

Оказывается, госпиталь эвакуировали из города. Мы отправляемся к отцу. Он сидит на кровати, подложив под спину подушку. Мы здороваемся и пристраиваемся с Диной на край постели. Отец осматривает нас.

— Дня через два отсюда убегу, — говорит он маме, — никто у нас не появлялся?

— Нет.

Мы с Диной молчим.

— Пап, немцы наступают, — сообщаю я.

— А ты что? Боишься?

— Я не боюсь, но у нас нет оружия…

Сосед отца по койке с перевязанной головой засмеялся:

— Это твой?

— Мой.

Нам нужно уходить.

— Ему сейчас лет шесть бы прибавить, — говорит отец, когда мы уже за дверью.

На улице мама неожиданно обращается ко мне:

— Ну, Боря, теперь беги покупайся в речке.

Что такое? Мама — и говорит так! Сама посылает на реку!

— Я скоро, мам!

— Хорошо.

Они с Диной быстро идут к дому.

Солнце печет. Листья деревьев поникли. На улицах песку по самую щиколотку, ногам горячо. На берегу Лягва, Козырь и Витька лежат у самой воды. В стороне от них Васюра и какой-то черный парень ростом с Васюру. Колька с Гражданской улицы чешет пятки Васюре. Мы по очереди должны чесать ему пятки, когда Васюра этого хочет. Он посылает нас воровать в огородах огурцы. За папиросы Васюра уже не притесняет меня, а за огурцами гоняет часто. И никуда не денешься.

Бросаю трусики на песок, разбегаюсь, прыгаю с обрыва в воду, плаваю, потом ложусь рядом с товарищами. Они ведут разговор про отцов.

— А моего отца, наверно, убили, — вздыхает Витька, — как получили письмо зимой, так больше ничего нету. Мать только и делает, что плачет.

Козырь рассказал, что его отец не знает: увозить их с матерью из города, если немцы подойдут, или не увозить?

Отец Козыря похож на Гапона. И высокий такой же, и живот у него большой.

— Он у меня партийный, — говорит Козырь, — немцы нас могут расстрелять.

Отец Лягвы не прислал домой ни одного письма. Он молча слушает нас.

Я был у Лягвы. Когда пришел в комнату, его мать кормила грудью маленького ребеночка.

— Лягва, чей это ребеночек? — спросил я потом.

— Наш, — сказал он, — это она прижила от дяди Пети. Он жил у нас…

Я говорю друзьям, что нужно где-то достать настоящее оружие.

— Это очень трудно, — говорит Козырь и прыгает в воду. Следом за ним и мы ныряем.

На другом берегу Лягва и Козырь рассказывают, что сосед Васюрин — настоящий вор. Вчера Водолей гонялся за ним по базару. Звать его Жора. Пока мы беседуем, Васюра и этот Жора уходят в город.

За трубами кирпичного завода несется вихрь. Видно, как высокий столб пыли мчится к городу. Этот столб крутится. В воздухе летают бумажки. Вихрь проходит огородами. Куры разбегаются. Небо делается почти коричневым, и солнце тускнеет. Прыгаем в воду. Вихрь проносится над нами. Вылезаем на берег и бредем по домам. У почты Витька отстает, прикладывает ладонь ко лбу и смотрит на небо в сторону леса.

— Смотрите — шесть штук! — говорит он.

От леса ползут самолеты. Три впереди и три немного поодаль.

— Это наши, — говорит Козырь.

Прислушиваюсь к гулу.

— Нет. Это немцы.

— А может, наши!

Репродуктор на столбе захрипел: «Граждане, воздушная тревога. Граждане, воздушная тревога». Голос диктора спокойный и резкий. Страх подхватывает нас, и мы мчим по улице. Та-та-та — стучат босые пятки. Козырь и Лягва проносятся мимо наших ворот дальше. Влетаю во двор. Самолеты гудят надо мной. Ноги подкашиваются, и я падаю в траву. Гудит над головой. Переворачиваюсь на спину и смотрю. Ударили зенитки. Вдалеке от самолетов появились облачка разрывов. Первый самолет наклонился вперед, отделился от остальных, и вдруг из самолета посыпались маленькие черные груши. «Бомбы — и прямо на меня!» Слышится нарастающий свист. Закрываю лицо руками. Вот-вот сейчас бомба упадет на меня. Сердце не бьется, и я не дышу. Земля вздрагивает слабо. Взрыв доносится со стороны вокзала. Свист бомб и разрывы не прекращаются. Я вскакиваю и бегу к погребу. Дверь открыта.

— Боря, иди сюда! — голос мамы.

— Мама, они вокзал бомбят!

— Иди сюда!

Сбегаю по ступенькам. Вдруг земля меня подбрасывает. Падаю на маму. Потолок рушится. Страшный грохот с пылью врывается в погреб. Темно. Мама ощупывает меня. Кто-то стонет. Поднимаю голову, но ничего не вижу. Задыхаюсь. Во рту полно земли. От входа проникает слабый свет. Он становится ясней и ясней. Пыль рассеивается. За моей спиной стонет женщина. Гул самолетов стихает. Зенитки замолчали. Встаю на ноги. Какие-то двое военных выводят из погреба учительницу Веру Александровну, держа ее под руки. По ноге у нее течет кровь.

— Кто еще ранен?

— Раненые есть?

— Остальные целы, — говорит неизвестный военный. Он отряхивается и смеется: — Чуть-чуть, сволочь, не угодил сюда. Всегда я говорил, нужно подальше уходить от погребов.

Выбираюсь на воздух. Женщины в военной форме перевязывают