Ожидание лета - Владимир Дмитриевич Ляленков

7

Выехали поздно вечером. Казалось, мы одни будем ехать, но у кирпичного завода встречаем десятка два подвод с женщинами. Пристраиваемся к ним и с полчаса стоим. На одной подводе я вижу Козыря. Он сидит верхом на длинном узком мешке и спокойно жует коржик. Забираюсь к нему.

— А Лягва не поехал?

— Нет.

Мать Козыря высокая, полная и красивая. Когда я заходил к ним домой, она особенно была красивая, теперь не такая. Волосы у нее растрепаны, кое-как собраны под платок, она взволнована.

— Нужно ехать! Нужно ехать! — твердит она. — Александр! Александр! Ну что такое?

Отец Козыря стоит у конторы завода, разговаривает с мужчинами.

— Александр!

Он отмахнулся рукой.

Беженцы суетливо бегают от воза к возу.

— Шура, сколько это ехать?

— Ой, да не знаю!

— Может, подождем с отъездом?

— Надо ехать. Ехать надо!

Возы полны мешков, узлов. У некоторых прихвачены и матрацы.

— Чего не едут? — спросил я Козыря.

— Ждут сообщения.

— Какого?

— Не знаю.

Из конторы выскочил низенький, сухой человек в высокой фуражке, что-то сказал, и люди побежали к телегам.

К нам подходит отец Козыря, и мой отец говорит ему, кивнув на узлы:

— А что гору навалил? Все равно побросаешь. Зря лошадей заморишь.

— А это во́т, — кивнул отец Козыря на жену.

Еду вначале с Козырем, потом перебираюсь к себе: лошадям Козыревых везти действительно тяжело.

Город остается позади. В низине темнеет только купол церкви. Постепенно проваливаются под землю обе трубы кирпичного завода, и наконец, куда ни посмотришь, степь.

Стемнело окончательно. Всю ночь мы едем без происшествий. Я засыпал и просыпался. В стороне от нас за бугром что-то горит. Там, где зарево, гудит канонада. Гудит странно: разрывы начинаются слева, потом как будто бегут по горизонту вправо, пока на время не стихнут, чтобы тотчас опять греметь. Близко в степи нет никаких звуков — степь выгорела.

На рассвете стало прохладно. Надеваю курточку и ложусь на бок. Кажется, спал совсем-совсем немного, как вдруг вскакиваю на колени от какого-то рева. Дина спокойно спит. Отец отпускает чересседельник в упряжи. Подводы беженцев стоят, как и наша, невдалеке от дороги.

В предрассветном сумраке вижу какую-то рябую массу. Она-то и ревет. Доносятся щелканье кнутов и крики.

Мимо пробегают две высокие деревенские женщины. Одна в сапогах, в брюках, другая в коротком плаще.

— Гражданочки! Помогите справиться со скотыной! Вже второй день не доена. Вымя трошки не лопнэ! И вы, мужики, идите! Идите все!

Мама отвязывает от телеги ведро.

— Да не трэба цибарки, гражданочки!

— Куда же доить?

— Да на зэмлю! Пропадае скотына, молоко горит!

Бегу к телеге Козыря, и с ним крадемся к стаду. Коровы стоят опустив головы и ревут. У некоторых из сосков капает молоко, даже течет.

Несколько подростков с плетками в руках ездят на лошадях и хлещут скотину, не давая ей разбегаться. Мама сдоила одну корову и подсела под вторую.

Корова черная, с провалившимися боками, стоит спокойно, расставив задние ноги и нагнув к земле голову, дышит тяжело. Молоко тонкими сильными струйками бьет в сухую землю. Втягиваю носом запах, идущий от стада. Вспоминаю Гришку, Авдотью, и хочется к ним, полежать на печке.

— Боря, принеси ведро, — просит мама.

Бегу за ведром.

— А я никогда не доила! — слышится голос Козыревой.

— Да чего же уметь?! Ось, вот так, во! И все!

Приношу маме ведро, теперь она доит не на землю. В сторонке и отец сидит под коровой. Рядом — женщина в вышитой грязной кофточке, которая местами разорвалась.

У женщины лицо крупное, от загара темное, только белки глаз и зубы белеют, как молоко на земле.

Сдоив корову, отец топчется на месте и трясет кистями рук, будто к пальцам прилипло что-то нехорошее.

— Сичас пройдэ, пройдэ, — говорит ему женщина, — это с непривычки, — вон ту белобокую слей, дядька… Ишь, бедняга, замаялась… Стой! — кричит она на корову. — Стой, бисова дитына!

Отец присаживается у белобокой.

Хочется подоить. Подхожу к рыжей рогатой корове. Она косится на меня. Захожу сзади, тянусь рукой к вымени. Рога поворачиваются в мою сторону. Отскакиваю.

— Хлопче, не боись! Сидай пид нее!

Стискиваю зубы, подсаживаюсь. Тяну соски, молока нет, хотя вымя раздуто.

— Помочи титьку! — кричит тот же голос.

Слюнявлю пальцы. Теперь получается. Сильные струйки секут землю. Изредка подставляю под струю ладонь, торопливо смачиваю ее и дою. Пальцы скоро устают и немеют. Работаю сразу всей пятерней.

Козырь тоже садится доить. Когда у моей коровы молока мало, а на земле его целая лужа, разгибаюсь, трясу кистями. И без всякой боязни подхожу к рогам. Глажу теплую голову. Кажется, что корова очень благодарна мне.

Угоняют стадо, когда солнце высоко. У беженцев ведра полны молока.

— Пей еще, пей еще, — твердит Дине мама.

Дина хлопает длинными ресницами, пьет через силу. Оторвавшись от кружки, утирает губы кулачком и говорит:

— Больше не могу, мама.

Мы снова едем. И людям и лошадям невыносимо жарко. Подвода Козыря от нас пятая по счету. Козырь разделся до трусов и лежит на мешках. Я тоже раздеваюсь. Поворачиваю лицо вправо, чтобы пыль не лезла в глаза, и смотрю. На сколько видна степь — нигде ни деревца, ни хат. Далеко-далеко ветряк стоит, и не понять, крутятся у него крылья или нет.

— Где же Дон? — спрашиваю я.

Никто не отвечает.

— Сейчас горы начнутся, — говорит отец. Слезает на землю и шагает по тропинке у дороги. К нему подходит Козырев, еще мужчина. Они о чем-то переговариваются…

Перед большой горой, через которую ползет дорога, задерживаемся: впереди наперерез нам прямо из степи выезжает длинный военный обоз. Бойцов немного. На каждой телеге человека два-три. Голова обоза переваливает гору, а хвост только-только выравнивается на дороге. Неожиданно наступает замешательство. Бойцы хлещут лошадей кнутами.

— Самолеты!

— Разойдись!!!

Спрыгиваем на землю. Люди бегут в степь. Бойцы не останавливаются и гонят лошадей на гору. Я не вижу самолетов, но гул слышен: самолеты летят со стороны солнца. Падаем в маленькую лощинку. Мама прикрывает нас с Диной серым одеялом. Отец и Козырев отходят от дороги метров на десять и присаживаются на корточки, глядя в небо.

Бойцы на телегах продолжают мчаться. И только когда на самой горе появилось сразу несколько земляных столбов, бойцы бросились прочь от телег… Бомба падает где-то близко, с нас срывает одеяло и уносит. По ноге ударяет кусочек земли. Инстинктивно хватаюсь за ногу и сажусь.

— Ой-ой, ой-ой, — повторяет, как во сне, мама.

Самолетов три. Развернувшись, они летят так низко, что, кажется, могут воткнуться в гору. Боец