Лазоревый замок - Люси Мод Монтгомери

– Я подойду? – спросила Вэланси.

Глава 15

– Только не нужно нервничать, – произнес дядя Бенджамин. – Давайте сохранять спокойствие.

– Спокойствие? – Миссис Фредерик всплеснула руками. – Как мы можем сохранять спокойствие – как кто угодно может его сохранять при таком бесчестии?

– Ради всего святого, почему вы разрешили ей уйти? – спросил дядя Джеймс.

– Разрешили! Как я, по-твоему, должна была её остановить, Джеймс? Видимо, она собрала чемодан и отослала его с Ревущим Эйбелом, когда тот отправился домой после ужина, пока мы с Кристиной были на кухне. Потом сама Досс спустилась с сумочкой, одетая в зелёный шерстяной костюм. У меня возникло ужасное предчувствие. Не могу вам его описать, но я как будто знала, что Досс собирается совершить что-то невообразимое.

– Очень жаль, что предчувствие не посетило тебя немного раньше, – сухо проговорил дядя Бенджамин.

– Я сказала: «Досс, куда ты собралась?» И она ответила: «Я ухожу на поиски Лазоревого замка».

– Как думаете, это убедит Марша, что её рассудок помутился? – вставил дядя Джеймс.

– И я спросила: «Вэланси, о чём ты?» А она в ответ: «Я собираюсь вести хозяйство Ревущего Эйбела и выхаживать Сисси. Он будет платить мне тридцать долларов в месяц». Странно, что меня удар не хватил.

– Нельзя было дать ей уйти, ты не должна была выпускать её из дома! – возмущался дядя Джеймс. – Надо было запереть дверь, сделать всё возможное…

– Она стояла между мной и входной дверью. И ты не представляешь, какой решительной и твёрдой она была. Как скала. И это самое странное… Она всегда казалась такой правильной и послушной, а теперь с ней никакого сладу нет. Но я сказала всё, что могло бы её вразумить. Спросила, неужели её не заботит собственная репутация. И внушительно добавила: «Досс, однажды запятнав доброе имя, ты уже никогда его не отмоешь. Ты очернишь себя окончательно и бесповоротно, если будешь ухаживать за такой порочной девушкой, как Сис Гэй». А она ответила: «Не верю, что Сисси поступила как порочная девушка, но даже если так, мне всё равно». Так и сказала, «мне всё равно».

– Потеряла последнее представление о приличиях! – взорвался дядя Бенджамин.

– «Сисси Гэй умирает, – продолжила она, – это позор и бесчестье, что она умирает в христианской общине, где ни одна живая душа ей не поможет. Неважно, кем она была и что сделала, она человек».

– Ну, если уж на то пошло, полагаю, в этом есть доля истины, – произнёс дядя Джеймс так, словно делал великую уступку.

– Я спросила её, неужели она не заботится о приличиях. Она ответила: «Я всю жизнь заботилась о приличиях. Теперь позабочусь-ка о реальных вещах. А приличия пусть пропадут пропадом». Пропадом!

– Возмутительно! – проревел дядя Бенджамин. – Возмутительно!

Это позволило ему выпустить пар, но никому больше не помогло.

Миссис Фредерик заплакала. Кузина Стиклз перехватила инициативу в перерыве между страдальческими стонами.

– Мы сказали – обе сказали, – что Ревущий Эйбел наверняка убил жену в пьяном угаре, и её тоже убьёт. Но она только рассмеялась в ответ: «Я не боюсь Ревущего Эйбела. Меня он не убьёт, кроме того, он слишком стар, чтобы я боялась его любезностей». Что она хотела этим сказать? Какие любезности?

Миссис Фредерик поняла, что нужно прекратить плакать, если она хочет удержать контроль над разговором.

– Я спросила: «Вэланси, раз уж тебе нет дела до собственной репутации и чести семьи, неужели ты не заботишься о моих чувствах?» И она ответила: «Нисколько». Так и сказала, «нисколько»!

– Безумцы никогда не заботятся о чувствах других, – заметил дядя Бенджамин. – Это один из симптомов.

– Тогда я заплакала, и она сказала: «Ну же, мама, будь молодцом. Я собираюсь совершить акт христианской добродетели, а что касается последствий для моей репутации, знаешь, раз уж у меня всё равно не осталось никаких надежд на замужество, какая теперь разница?» После этого она развернулась и вышла.

– Последними моими словами, – пожаловалась кузина Стиклз, – были: «Кто же теперь будет натирать мне спину перед сном?» И она сказала… сказала… нет, я не могу это повторить.

– Глупости, – нетерпеливо произнёс дядя Бенджамин. – Говори. Сейчас не время деликатничать.

– Она сказала, – кузина Стиклз понизила голос до едва различимого шёпота, – сказала: «Вот проклятье!»

– Подумать только, я дожила до того, что моя дочь сквернословит! – зарыдала миссис Фредерик.

– Это… это только подражание сквернословию, – пролепетала кузина Стиклз, стремясь смягчить ситуацию, раз уж худшее позади. И это она ещё не рассказывала про перила.

– Так и до настоящего сквернословия недалеко, – непреклонно заявил дядя Джеймс.

– Хуже всего, – миссис Фредерик попыталась отыскать на платке сухое место, – что теперь все узнают о её сумасшествии. Мы больше не сможем хранить это в тайне. Нет, это невыносимо!

– Стоило быть с ней строже, – с упрёком сказал дядя Бенджамин.

– Я не представляю, как, – защищалась миссис Фредерик, не покривив душой.

– Самое ужасное здесь то, что этот мерзавец Снейт постоянно ошивается поблизости, – рассуждал дядя Джеймс. – Я возблагодарю небеса, если из этой безумной истории не выйдет чего похуже, чем несколько недель у Эйбела. Сисси Гэй вряд ли проживёт дольше.

– Она даже не взяла фланелевую юбку, – сокрушалась кузина Стиклз.

– Я посоветуюсь с Амброзом Маршем на этот счёт, – заявил дядя Бенджамин, имея в виду Вэланси, а не фланелевую нижнюю юбку.

– А я – с адвокатом Фергюсоном, – добавил дядя Джеймс.

– А пока, – заключил дядя Бенджамин, – давайте сохранять спокойствие.

Глава 16

Вэланси направлялась к дому Ревущего Эйбела под лилово-оранжевыми небесами, полная странного оживления и восторга. Там, позади, плакали мать и кузина Стиклз – о себе, не о ней. Но здесь ей в лицо дул мягкий, свежий и прохладный ветер, мчащийся вдоль поросших травой дорог. Ах, до чего она любила ветер! Дрозды сонно чирикали в пихтах, веяло душистой бальзаминовой свежестью. Автомобили, урча, проносились мимо, прямо в лиловый закат – летний сезон туристов в Маскоке уже начался, но Вэланси не завидовала ни одному из них. Маскокские коттеджи, возможно, прекрасны, но за ними, в закатном небе над верхушками пихт раскинулся её Лазоревый замок. Она отмела прочь все прошлые годы, привычки и ограничения, словно опавшие листья. Ей ни к чему этот мусор.

Старая лачуга Ревущего Эйбела стояла в трёх милях от деревни, на самом краю «отшиба», как местные назвали малонаселенную, холмистую, поросшую лесами местность вокруг Мистависа. На Лазоревый замок, сказать по правде, она походила мало.

Давным-давно, когда Эйбел Гэй был молод и успешен, а краски на выбитой вручную табличке «Э. Гэй. Плотник» не утратили свежести и