Кукла ходит по земле - Дмитрий Александрович Сиротин

сцену, сажусь на свое место, перед Жмакиным и Малюком, стараюсь не смотреть на них, не думать о них, но спиной чувствую все равно, что они там… И что они теперь уже шушукаются обо мне… Вот же черт. Из последних сил стараюсь переключиться, настраиваю балалайку… Ля-ми-ми… Ля-ми-ми… Ля-ми-ми… Как-то так…

Все смотрю на площадь перед сценой, жду Снежану, жду, жду… Вдруг вижу маму и папу! Они совсем рядом друг с другом, о чем-то говорят, кажется, опять ругаются… Надеюсь, они меня скоро заметят и ругаться перестанут.

Смотрю на них и телепатически им передаю: посмотрите на меня, хватит ругаться, сегодня такой день, концерт, праздник… А вы – опять…

И они вдруг правда оба на меня одновременно посмотрели, заулыбались.

Мама мне кулак показала – ну, в хорошем смысле – мол, давай, врежь как следует!

А папа замахал рукой и что-то заговорил, я слов не слышал, конечно, но по губам прочел: «Сынок, Костенька». Да, я такой. И сынок, и Костенька. И я все смогу. И сыграю хорошо. Только мочевой пузырь, как же он мучает! Но – надо сидеть, скоро концерт, в туалет уже не побежишь, да тут, в парке, туалет такой грязный и вонючий, что лишний раз даже с гиперактивным мочевым пузырем в него не пойдешь…

И вот уже Игорь Николаич поднимается на сцену, плавным движением берет с пюпитра дирижерскую палочку, а Снежаны все нет… Как же так?

Я решил написать ей, быстро отправил сообщение: «Ты где?»

Она не открыла. Что-то случилось, может? Все-таки завтра улетает, может, с документами проблемы или еще что…

Мы начали играть. Сперва «Веснянку», потом «Зырянку» – коми народную песню, где в чипсаны надо дуть, а потом башка кружится… Закончили, как обычно, с дружным криком: «Ух!» – и вся площадь зааплодировала и закричала: «Браво!»

Игорь Николаич, как обычно, раскланявшись, показал на оркестр – мол, это всё они, а я – так… И рукой дал нам знак встать тоже. Мы встали, чтобы поклониться, и у меня башка как закружится! Чипсаны проклятые… И в туалет страшно надо, и башка кружится… Жесть! Но – все кричат «Браво!», и хлопают, и мама с папой улыбаются. Папа, кажется, опять плачет… Ну что за человек!

Ой, и Степа! И Степа тут! У края сцены стоит, улыбается, большой палец мне показывает… Эх, друг! Спасибо!!

Только Снежаны нет…

Мы играли, играли хорошо, номер за номером, и Игорь Николаич все раскланивался. Зрители у сцены, конечно, все время менялись, подходили, слушали и шли дальше гулять по парку, к аттракционам и мороженому… Но неизменно у сцены стояли мама, папа и Степа. И смотрели на меня, и улыбались, и хлопали, и я, несмотря на боль, был бы вполне счастлив, если бы рядом сидела Снежана, наклонялась бы к нотам, маленькая, щурилась, поправляя очки, такая родная… Но ее не было, а завтра она улетит.

Наконец концерт окончился, оставшиеся зрители похлопали нам, покричали еще «Браво!». Мы стали вставать, я посмотрел в телефон, а там писала Снежана: «Извини, проблемы. Не смогла. Как прилетим, напишу оттуда».

16

Но я должен, должен был ее увидеть! Хотя бы еще раз!

И я спустился со сцены весь в раздумьях. Ко мне сразу мама с папой подбежали, и Степа, и все трое смотрели на меня с гордостью, это точно. И все бы ничего, если бы Снежана тоже была здесь… Но ее не было, и я все лихорадочно думал, как мне ее теперь увидеть, хотя бы попрощаться… И все думал: что же у нее за проблемы, что она даже на концерт прийти не смогла?

Мама с папой в это время разговаривали с Игорем Николаичем.

Мама говорила:

– Спасибо вам за сына!

А Игорь Николаич отвечал:

– И вам спасибо за сына!

И улыбался, конечно.

И я в который раз думал: какой он все-таки хороший. Я же не очень играю, а все равно – спасибо за меня… Вот ведь.

И домрист, мой тезка Костя, спустился вниз со своей домрой, и к нему подошли женщина и мужчина. Его родители, я так понял. И они разговаривали как-то странно: махали руками очень сильно. Я присмотрелся… Да, они махали руками, но при этом ничего не говорили, и Костя – «уж обыкновенный» – махал руками в ответ. И пальцами двигал. И они ему махали. И он махал.

И до меня тогда наконец дошло, что родители у него – глухонемые. И он с ними разговаривает на их языке. Значит, то, что он такой странный, – это не просто так, это потому, что его родители действительно не говорят и не слышат. Неудивительно, что он такой – то ли сумасшедший, то ли притворяется, а может, и то и другое. Я смотрел на них троих, как они живо руками машут, и думал: как они любят все-таки своего Костю. И как ему и правда тяжело с такими родителями. Мои хоть разговаривают… И в школе, конечно, жуть как тяжело ему, и вообще по жизни. И, действительно, только музыка его и спасает. Как и меня. И родители его так гордятся им, прямо увидел. Что – вот, он, в отличие от нас, и говорит, и слышит! Да не просто слышит – у него абсолютный слух!

И я смотрел на них и желал им добра. И Косте особенно. Чтоб он не чувствовал себя таким одиноким. И чтоб его кто-нибудь полюбил обязательно. Ну, в смысле – не только родители, но и девушка.

А потом я, конечно, побежал в парковый туалет, хоть он и грязный, и пахнет отвратительно, но терпеть уже не было никаких сил… Бежал в туалет и все думал про этого Костю: как он нашел в себе силы прийти в оркестр, такой весь несчастный и притворяющийся совсем ненормальным? Как Игорь Николаич принял в «Струны Севера» такого странного парня? Правда, добрый он дирижер, конечно. Хороший. Хороших людей тоже много, что бы кто ни говорил. Может, даже больше, чем плохих. Просто плохие заметнее, потому что хорошие – они скромные…

И я бы еще долго обо всем об этом думал, если бы так не переживал за Снежану.

– Костенька, сынок! Что ж ты так долго? – это папа.

Он вроде трезвый, но все равно очень сентиментальный сегодня.

Мама улыбалась.

Я сказал:

– Да, я тут… Сейчас…

И отошел, вынув телефон. Я решил написать Снежане. Но