Кукла ходит по земле - Дмитрий Александрович Сиротин

и зло, и яростно закачался коридор… И я вдруг, помимо собственной воли, схватил флакон с одеколоном – в коридоре эти флаконы стояли на тумбочке – и ка-ак тресну им об стену! Флакон разбился, одеколон пролился, терпкий запах поплыл по коридору, и я вспомнил тошнотный запах зубной пасты – там, в общаге… И все сильней хотелось в туалет, но я терпел… Стоял с острым осколком флакона – и глядел на них на всех.

Они замерли, как будто кино резко остановилось, и смотрели на меня. А я стал говорить и сам не понимал, почему это говорю и как так получается у меня… Что-то вроде:

Если вы не отпустите Снежану,

Я проткну себя этим осколком.

Я не могу без нее,

Но если ей так будет лучше,

То пусть она уезжает.

Я не знаю, что будет здесь дальше,

Но, что бы ни было,

Ни вы, ни кто другой не имеет права

Называть ее предателем.

Такие, как вы, —

Делящие людей на наших и не наших,

На своих и врагов,

А на самом деле

Просто ненавидящие всех вокруг —

Вы и есть враги,

Враги всему миру,

А мир вам не враг,

Но вы не можете жить без врага.

Зачем всегда и везде искать врагов?

Разве не лучше искать друзей?

А уехать —

Это не предать.

Это просто уехать.

Если вы не отпустите Снежану,

Я проткну себя этим осколком,

Если она останется с вами,

Она станет злой и жестокой

И ненавидящей всех вокруг,

Она станет такой же, как вы,

А я этого не хочу.

Я хочу, чтоб она всегда оставалась

Такой же милой и доброй,

Маленькой и в очках,

И щурилась в ноты,

Пусть она будет далеко-далеко

И я никогда больше ее не увижу,

Только пусть она будет подальше от вас.

Если вы не отпустите Снежану,

Я проткну себя этим осколком,

Я проткну, слышите, блин,

Я проткну, слышите,

Я проткну.

Я.

– Да пошли вы все! – хрипло крикнул отец. – Дам я это чертово согласие, катитесь куда хотите!

– Я не верю тебе, я тебе не верю, – бормотала мама.

– Да черт вас дери! – Отец вытащил телефон, набрал номер. – Але! Миша! Там это… Я сейчас заеду, напишу согласие… Срочно надо, да… Ты на месте? Сможешь быстро сделать? Они завтра сматываются уже… Да… Мне сегодня надо… По кочану! Передумал, значит. Да, подъеду, жди! С меня причитается!

Отец сунул телефон в карман, открыл дверь, обернулся к нам… Посмотрел… На меня с осколком флакона, в луже одеколона. На бывшую жену. На Снежану с мокрым от слез лицом.

– Скажите мне спасибо, – сказал он тихо. – Особенно за то, что Мишка – нотариус и все по-быстрому оформит… Мишка – человек! Не зря я его в школе от старшаков защищал… А вы… Будьте вы прокляты!

Он пошатнулся, как пьяный, – может, запах одеколона ему в голову ударил, а может, тоже нервы.

– Спасибо… – чуть слышно ответила мама.

– Иди ты со своим «спасибо»! – снова закричал он. – Будьте вы все прокляты, иуды! Не будет вам счастья! Никогда не будет, так и знайте! И ты – ты мне больше не дочь! Всё!

Он ушел.

И я как-то сразу весь обмяк. Осколок выпал у меня из кулака, и я увидел кровь на пальцах, видимо, все-таки порезался, и пальцы все тряслись… Я пробормотал:

– Извините…

И – убежал в туалет.

И туалет тоже был весь потом в крови.

А потом Снежана бинтовала мне пальцы.

18

А потом мы стояли в ее дворе, среди качелей и турников, она была в белой куртке, довольно теплой, но все равно чуть дрожала – холодно, холодно, у нас всегда холодно, даже весной, тем более – уже вечер…

– Извини, – бормотал я. – Что-то я это… Но зато получилось. Главное, теперь вы можете лететь.

– Спасибо тебе, – тихо говорила Снежана и смотрела на меня не отрываясь, и я не знал, куда деваться от ее взгляда, вертел головой туда-сюда. – Мы улетим, но – мы же вернемся, ты согласен? Мы вернемся, когда… когда… Ну, понимаешь, сейчас все эти события… А у меня же прадедушку сюда сослали, ну вот мама и плачет… Ну… Понимаешь?..

– Понимаю, – говорю. – Мои же тоже репрессированные.

– Ну да, вот и мои… – почти шепчет Снежана. – Опять мы с тобой похожи. Дай руку, брат.

Ее тонкие

мягкие

пальцы

– Ужасное было время, ты согласен?

– Да. Оно было, но оно кончилось. И это кончится. Обязательно. И вы вернетесь.

– И мы встретимся, обязательно, – уже почти одними губами говорит Снежана.

– Ага, – киваю. А сам, как обычно, в туалет страшно хочу. Да блин!

…Уже совсем стемнело. Стоим у ее подъезда.

– Ты совсем какой-то напряженный, – замечает она с тревогой. – Сильно расстраиваешься? Я же буду писать. Ну что ты?

И держит,

держит мою руку

в своей

И я тогда все ей рассказал. Про ту ночь, про Малюка со Жмакиным, про непонятное бормотание их, и про гипнотические глаза, и про зубную пасту, и про ночной холодный подоконник. И что теперь – вот, бегаю в туалет постоянно, и никакие таблетки не помогают, даже от психики. И так, наверное, будет всегда. И нужен ли я тебе такой? И, может, и хорошо, что мы больше не встретимся? Найдешь там себе какого-нибудь нормального парня да и забудешь меня.

Ты нормальный парень,

Понимаешь?

Ты самый нормальный

Из всех, кого я знаю.

Самый нормальный,

Самый добрый и самый светлый.

Я буду писать,

А потом мы встретимся.

Обязательно.

Ты нормальный,

Ты не такой, как все,

Не потому что – хуже,

А потому что – лучше.

Лучше всех.

Запомни это, пожалуйста,

Потому ты так и страдаешь…

Чем человек нормальней,

Тем труднее ему жить —

И здесь, и вообще.

Вот мы стоим на остановке

И ждем автобуса,

Вот сидим в кафе и пьем