Кукла ходит по земле - Дмитрий Александрович Сиротин

С ванильным сиропом,

Вот я пролила на себя кофе,

Ты помнишь, помнишь?

Я всегда буду помнить,

И ты вспоминай.

И как сидели в оркестре,

Играли «Веснянку» и «Зырянку»,

И дули в чипсаны,

И кружилась голова,

И снова звенели,

Звенели наши балалайки секунды.

Мы были рядом,

И это было счастье,

И оно еще будет,

Обязательно будет,

Ты только держись,

Ты только.

Ты.

А потом Снежана улетела.

И я так страшно мучился мочевым пузырем, и руки почему-то всё тряслись, и я уже не мог толком играть на балалайке. В общем, «Струны Севера» пришлось совсем оставить.

И в музколледж не поступил. Даже и пытаться не стал…

А потом пришло лето.

Потом была осень, очень тяжелая осень…

А зимой мне дали инвалидность.

19

И еще в самом конце зимы умерла бабушкина сестра, тетя Фая.

Последний раз она позвонила нам с мамой из больницы и разговаривала совсем тихо, и язык у нее как-то заплетался – может, от препаратов обезболивающих, может, от самой болезни…

Тетя Фая снова рассказывала про войну, про то, что не может слышать немецкую речь до сих пор и даже в Германию по путевке не поехала из-за этого… И сколько родственников и друзей погибло в их городе, когда в него вошли фашисты.

– Я была совсем маленькой, а помню, – заплетающимся языком рассказывала тетя Фая. – Детская память цепкая… Ицик, он был такой милый, нежный, тонкий, настоящий еврейский мальчик – умненький, скрипач… И дядю своего помню – плотника, он был очень хороший плотник, всем окна делал, дядя Пинхас… Их всех потом сожгли. У дяди была большая семья: три сестры, племянник… Племянник болел, протез у него был, его сожгли тоже со всеми… И у дяди Пинхаса было два сына и две дочки – Шихл, Йосл, Клара и Лея… Всех помню. Всех сожгли.

А мы бежали, бежали… С мамой бежали, не помню как… Все плакали, дети плакали… Мы бежали. Вагоны… Мы спаслись, нам повезло.

А эти… Они там остались. И Ицик, и дядя Пинхас, и все его дети, и все его сестры, и племянник без ноги…

У дяди Пинхаса младшая дочка, Лея, особенно была хорошенькая… Маленькая, а голос низкий, такой, знаешь, глубокий… Петь любила. Как запоет «Бай миру бисту шейн» – весь двор сбегался слушать! Муж у нее был, и ребенок – Иосиф звали, черненький такой мальчик. Так немцы когда узнали, что муж в Красной Армии, – вместе с сыном ее и повесили.

А мы бежали, мы с мамой бежали…

А папа до войны пел «Бразильский крейсер»…

А мы бежали…

Ну, в общем, тетя Фая путалась уже в словах, но все рассказывала и рассказывала, а потом ей кто-то там сказал – наверное, врач:

– Фаина Ильинична, вам отдыхать надо, нельзя так долго по телефону, отдыхайте!

– Да, я сейчас, сейчас, – уже почти шептала тетя Фая. – Ты, Костик, бабушку не забывай. И меня вспоминай, я уж сегодня-завтра – на тот свет, мы с тобой так и не увиделись никогда, но ты вспоминай… Родня – это важно…

Мама плакала и говорила:

– Тетя Фая, да что вы такое говорите? Вы всех нас переживете!

– Пережую? – удивилась тетя Фая. Она совсем плохо понимала уже. – Я не жую вообще, зубов нет, так, пью кефир разный… А у вас как? Тепло?

– Да где ж тепло, тетя Фая, – сквозь слезы улыбалась мама. – Зима же. У нас и летом-то холодно.

– Ну да, зима, – соглашалась тетя Фая. – А у нас вот и зимой тепло. И на Новый год даже снег не выпадает, бывает… Но я уж до Нового-то года не доживу…

– Да что вы, тетя Фая, доживете, сделают операцию, и еще долго проживете! Еще и встретимся! Следующим летом к вам приедем с Костей, да?

– Да… – равнодушно соглашалась тетя Фая.

– После операции, как в себя придете, как разрешат – сразу звоните, хорошо? – говорила мама.

– Да, да… – кивала тетя Фая.

Потом она отключилась.

Ну и после операции уже не позвонила. Умерла. Сердце не выдержало операции. Ну, возраст уже такой был…

Мама на похороны не поехала – далеко, и денег нет, и вообще… Все-таки не такие уж мы и близкие были родственники. Ну то есть близкие, конечно, но общались только по телефону, а потом только по интернету. Никогда не встречались. Так бывает.

А папе наконец дали главную роль.

Мы с ним сидели в «Чародейке», как обычно, он опять был немного выпивший и подливал себе в кофе из пузырька, говорил все громче, но, в общем-то, был веселый: все-таки главная роль, первый раз в жизни!

– Буду играть клоуна, представляешь? Там такой клоун: с одной стороны – веселый, а с другой – наоборот, весь грустный, ну, как и я, собственно… Так что – очень моя роль! Ты только обязательно, Костенька, приходи на премьеру!

– Приду, – обещаю я.

– Ага! – Папа снова подливал в кофе, и веселел, и становился все громче, и люди в кафе на него оборачивались, и мне опять было за него неловко… С другой стороны, про раздавленное яблоко не вспоминает, и то хорошо. – Прямо вот в начале как выхожу – так до конца и работаю! Все сорок пять минут на сцене, представляешь?

– Угу…

Папа смотрит на меня настороженно:

– Ты… Ты не рад за меня, что ли? Ну конечно… Кто я тебе… Бросил… – И папа привычно готовится страдать.

– Нет-нет, я рад, очень рад! – поспешно убеждаю я.

– Вот и хорошо! – Папа расплывается в улыбке. – Тарутина, значит, будет мышонком… Ситников – котом: не все ж ему главные роли-то… А я – весь вечер на манеже, как говорится! Ну то есть на сцене. У меня там еще песня такая… Клоун поет… Очень красивая… Сейчас…

Папа начинает петь, теперь уже люди оборачиваются на него с явным неудовольствием. М-да. Как бы нас не выгнали… Я делаю папе знак – мол, потише! Он осекается и поет тише. Почти шепотом. Но шепот у него – актерский, и поэтому все равно каждое слово слышно отлично:

– Я – Клоун, я должен весельем делиться,

Но жизнь, к сожаленью, грустна.

Ну как мне, скажите, друзья, веселиться,

Когда – то чума, то война?

Когда на Земле – ни