Кукла ходит по земле - Дмитрий Александрович Сиротин

ехал за границу, он может запретить… Заявление о несогласии называется. И он вчера маме позвонил и говорит: не отпущу, написал заявление, нечего ей там делать, ну и все такое… Мол, мама, если хочет, пусть едет – а меня он не отпустит, и все. И говорит, что пусть я с ним буду жить, а мама пусть улетает куда хочет. И мы не знаем, что делать, мама плачет, я тут ее успокаиваю… Завтра самолет, а он это заявление написал!»

И я не понимал, что ей ответить и чем помочь, я только знал, что ей сейчас очень плохо, она переживает за маму, и отца, наверное, тоже любит, хоть он сперва ушел, а теперь запретил ей выезд… Но, может, она и сама не очень хотела уезжать? Может даже – из-за меня… В общем, ничего не понятно, но главное – я должен быть сейчас рядом!

И я стал быстро-быстро наговаривать в телефон:

«Адрес, напиши мне адрес, я приду, просто приду, ненадолго, пожалуйста!»

И она написала адрес, я по карте посмотрел – можно быстро добраться, если бегом, отсюда всего минут двадцать пешком… А то автобуса пока дождешься, да и не могу я сейчас спокойно стоять на остановке и ждать автобуса! Побегу. Главное, чтоб телефон не разрядился, чтоб я по карте мог смотреть, куда бежать!

Я подлетел к столику, где мои сидели, говорю, а сам прямо захлебываюсь, как тот мой тезка домрист:

– Мне надо, очень надо, срочно надо уйти, спасибо вам огромное, но – там проблемы… надо помочь…

Они смотрели на меня недоуменно, а папа еще и грустно.

Но я выскочил из кафе и пулей побежал. Даже про туалет забыл, хоть и сильно хотелось, как всегда… И я бежал и думал – надо скорей к ней, и – надо скорей в туа-лет, и когда я прибегу – мне придется сперва идти в туалет, и как это стыдно, а что делать? И зачем все так вышло? Ну зачем?! Но – мне надо, надо быть сейчас с ней, и я бегу, и я прибегу, я ничего не изменю и не утешу ее, но я просто не могу сейчас быть не рядом.

И я бежал, и бежал, и страшно хотел в туалет, и бежал, хромая, но бежал, и в туалет надо, и бежал, и думал, и в туалет, но – надо, и мысли путались, и все смотрел по карте, чтобы не побежать не в ту сторону, карта иногда глючила, и я останавливался, крутился на месте волчком, пытаясь снова поймать правильное направление, и морщился от боли в мочевом пузыре, и находил направление, и снова бежал.

И думал, как стыдно,

Что убежал из «Чародейки»,

Оставил маму, и папу, и Степу в недоумении,

Но что делать,

Что делать,

Я им все потом объясню

И всех утешу.

И маму с ее стихами про мэра,

И папу с его театром и воспоминаниями обо мне,

И Степу с его Сивой Маской.

Я всех пойму и всех утешу,

И они простят меня,

Но сейчас мне нужно быть там,

Где Снежана,

Такая маленькая и в очках,

И так мило щурится в ноты,

И на снег щурится.

Знаете, когда выходишь из ДК,

А вокруг снег, снег, снег.

У нас везде и всегда снег.

Белый, белый, белый, белый,

ослепительно белый,

всегда снег, круглый год,

год за годом.

И прадедушка, и прабабушка,

которых сослали сюда давно-давно,

ни за что сослали из их южных городов,

они тоже видели этот снег,

они тоже тонули в этом снегу,

и однажды они привыкли к этому снегу,

и однажды ушли в этот снег навсегда,

их могилы на старом кладбище

заносит этот снег,

заносит, заносит, заносит.

и вот я через много лет

бегу к своей любви

и тоже тону в этом снегу,

бегу через боль,

а прадедушка и прабабушка

смотрят с небес

и словно шепчут:

«Беги, беги, беги к ней,

будь рядом со своей любовью,

что бы ни было.

Мы были несчастны,

мы жили несчастливо,

жили, жили, да умерли,

так и не узнав, что такое счастье,

а ты знаешь, ты знаешь,

так беги к ней,

живи за нас,

за всех нас,

будь счастлив за всех нас.

Через боль, через горе, через снег,

Будь счастлив, Костенька,

Будь счастлив,

Будь».

Я бежал, бежал, и ритм звучал во мне, и музыка звучала – скрипки, скрипки, скрипки, и город качался на волнах любви и боли, красоты и печали, мой город качался, такой снежный и такой нежный, и я все бежал и бежал – мимо книжного магазина, мимо разваленного бассейна с дельфином на стене, мимо горного института, мимо памятника Чернову, открывшему тут угольное месторождение, отчего и появился город, и все появились, и я появился… Я бежал, все бежал и бежал, а город обнимал меня, город смотрел на меня своими черными как уголь глазами, опускал ко мне свое белое как снег лицо и качал на волнах скрипок, на волнах печали, на волнах любви… И город шептал мне: «Держись… Держись, мальчик. Держись».

17

Снежана открыла. Вся растерянная.

А в квартире было шумно. Там ругались ее папа и мама.

Мы с ней стояли в коридоре и слушали все это. Папа кричал:

– Сказал, не поедет, значит – не поедет! Куда ты ее везешь? К врагам?

– Да какие они враги? Кто тебе это в голову вбил? – кричала ее мама.

– Это тебе кто-то в голову вбил, что там – рай! – кричал папа. – Ты не понимаешь – они хотят нас уничтожить!

– Да кому мы нужны?!

– Это ты никому не нужна! А мы – всем нужны! Не поедет она! Предатели!

– Господи, пятнадцать лет ты мне душу мотал и сейчас мотаешь! Как же я тебя ненавижу!

– Взаимно!

Снежана стояла опустив голову. Я понимал: ей очень стыдно за родителей. И вообще очень плохо от всей этой ситуации.

Я тихо спросил:

– Ты сама-то хочешь уезжать?

– Я не