Рассказчица - Люси Мод Монтгомери

– Интересно, что про них скажет Рассказчица, – проронила Фелисити, словно по здравом размышлении поняла, что это-то и было самым важным.

Каким-то образом мы тоже сразу это почувствовали: если нас одобрит Рассказчица, то мнения остальных уже не будут иметь никакого значения.

– Я вот думаю, а Рассказчица красивая? – вслух спросил Феликс.

– Нет, – мгновенно ответил Дэн с другого конца комнаты. – Но пока она с тобой говорит, тебе кажется, что красивая. Всем так кажется. И только когда она уходит, ты понимаешь, что, вообще-то, она вовсе не красивая.

Дверь в комнату девочек захлопнулась. Дом погрузился в тишину. Мы уплывали в страну сновидений, гадая, понравимся ли Рассказчице.

Глава 2. Покорительница сердец

Я пробудился вскоре после рассвета. Бледное майское солнце пронизывало еловые заросли, прохладный окрыляющий ветерок трепал ветви.

– Феликс, просыпайся, – прошептал я, тряся брата.

– Что случилось? – неохотно пробормотал он.

– Утро уже. Давай вставай, пойдем вниз и на улицу. Не терпится увидеть все, про что отец рассказывал.

Мы выскользнули из постелей и оделись, не разбудив крепко спящего с полуоткрытым ртом Дэна, во сне сбросившего простыни на пол. Я с трудом уговорил Феликса не поддаваться искушению пульнуть стеклянным шариком в этот заманчиво распахнутый рот. Сказал, что тогда Дэн проснется и скорее всего захочет сопровождать нас, а пройтись одним в первый раз намного лучше.

Мы спустились по лестнице. Повсюду царил покой. Хотя внизу на кухне кто-то уже разводил огонь, предположительно дядя Алек, но сердце дома еще не вошло в свой дневной ритм.

На минутку мы остановились в холле, чтобы рассмотреть большие напольные – дедушкины – часы. Они не шли, но казались нам старыми знакомыми: позолоченные шарики, венчавшие три пики навершия, небольшой циферблат с дополнительной стрелкой, показывающей смену фаз луны, и та самая вмятина в деревянной дверце – свидетельство детской шалости нашего отца.

Затем мы открыли входную дверь и вышли наружу, предвкушая неминуемую радость. Дул редкий в тех местах южный бриз; ели отбрасывали длинные четкие тени; над нами простиралось восхитительное небо раннего утра – голубое, овеянное ветром. На западе, за родниковым полем, виднелись вытянутая долина и холм, сиреневый от еловых зарослей и украшенный кружевом все еще безлистых буков и кленов.

Позади дома находился ельник – темное, прохладное место, где любили мурлыкать ветра и где всегда стоял смолистый древесный аромат. К дальнему краю ельника примыкал густой лесок из стройных серебристых берез и говорливых тополей, а позади леска стоял дом дяди Роджера.

Прямо перед нами, окаймленный аккуратно постриженными елками, расстилался знаменитый сад Кингов, история которого вплелась в самые ранние наши воспоминания. Мы знали о нем все из рассказов и описаний отца и то и дело бродили по нему в своих фантазиях.

Со времен основания сада, когда дедушка Кинг привез домой свою невесту, минуло почти шестьдесят лет. Перед свадьбой он отгородил большой и самый солнечный кусок южного луга – то была лучшая, плодороднейшая земля на всей ферме, и соседи твердили молодому Абрахаму Кингу, что с этого склона он соберет немало славных урожаев пшеницы. Абрахам Кинг улыбался и, будучи человеком немногословным, помалкивал, но у себя в голове уже прозревал грядущие годы, и в этом его видении не акры спелой золотой пшеницы колыхались на ветру, а тянулись широкие зеленые аллеи раскидистых, отяжелевших от плодов деревьев, радуя глаз не рожденных пока детей и внуков.

Этому видению предстояло воплощаться неспешно. Дедушка Кинг никуда не торопился. Он не разбил весь сад разом, ибо ему хотелось, чтобы тот рос по ходу его жизни и судьбы и был связан со всем хорошим и радостным, что происходило в семье. Так что наутро после венчания они с молодой женой отправились на южный луг и посадили свои свадебные деревья. Теперь тех первых деревьев уже не было, но в детстве нашего отца они еще стояли и каждую весну покрывались такими же нежными цветками, каким было лицо Элизабет Кинг, шагавшей по южному лугу в первое утро своей новой жизни и любви.

Когда у Абрахама и Элизабет появился сын, в саду посадили следующее дерево – в честь первенца. Всего у них родилось четырнадцать детей, и каждому ребенку полагалось свое именинное дерево. Всякое семейное торжество увековечивалось подобным же образом, и всякий дорогой гость, проведший ночь под крышей дома, должен был посадить свой саженец. Вот потому и вышло, что каждое дерево здесь служило прекрасным зеленым памятником любви и наслаждениям минувших лет. Свое дерево полагалось и каждому внуку – дедушка вкапывал новый саженец, когда до него доходили новости о появлении младенца на свет. Причем дело не ограничивалось яблонями, встречались тут и сливы, вишни и груши, но, главное, все знали деревья по именам тех, в честь кого или кем они были посажены. Мы с Феликсом так много слышали о «грушах тети Фелисити», «вишнях тети Джулии» и «яблоках дяди Алека», словно родились и выросли в этом саду.

Теперь же этот сад мы узрели воочию, он лежал прямо перед нами – нужно было всего лишь отворить беленую калитку, чтобы оказаться в окутанном легендами царстве. Однако, не успев войти в калитку, мы обратили взгляды налево – туда, где к дому дяди Роджера вела широкая, обрамленная елками тропа. В начале этой тропы стояла девочка, и серый кот терся о ее щиколотки. Она подняла руку, с веселым видом поманила нас к себе, и мы пошли на зов, позабыв про сад. Ибо мы сразу догадались, что это и есть Рассказчица, ведь в ее приветливом изящном движении таилась такая притягательная сила, которой невозможно было противоречить или сопротивляться.

Нам так интересно было рассмотреть ее поближе, что мы начисто позабыли о стеснительности. Нет, красивой она не была. Для своих четырнадцати лет она была высокая, худощавая и прямая; вытянутое белое лицо – пожалуй, слишком вытянутое и слишком белое – обрамляли каштановые кудри, разделенные на два хвостика и подхваченные над ушами алыми ленточками. Большой изогнутый рот, алый, словно мак, блестящие миндалевидные светло-карие глаза. Нет, мы не сочли ее красивой.

А затем она заговорила. Она сказала:

– Доброе утро.

Никогда до сих пор не доводилось нам слышать подобного голоса. Мало того, никогда за всю свою дальнейшую жизнь не слыхал я подобного голоса. Описать его невозможно. Я мог бы сказать, что он был чистый, мог бы сказать, что он был сладкозвучный, мог бы сказать, что он был наполнен живостью, и разносился далеко, и походил на звон колокольчика. Все это было бы правдой, но вы бы