Красная папка. Шрамы, которые дают крылья - Рекс Огл

всегда такой – шумный и в центре внимания. Он постоянно улыбается и смеется, как на него злиться? Он просто веселый, жизнерадостный парень. Мой лучший друг с тех пор, как я переехал в Бирмингем, штат Техас. Он живет в Грейсон-Виллидж, очень красивом жилом районе за «Виста Нуэва», жилым комплексом, в котором я живу.

Прежде чем успеваю сесть на место, которое он для меня занял, он спрашивает:

– А в этот раз что у тебя с лицом, недотепа?

– Налетел на дверь, – вру я.

Тут виновата не только мама – я тоже виноват. Не нужно было повышать на нее голос. Я очень стараюсь быть хорошим ребенком, но иногда меня охватывает такая злость! Все вокруг становится красным. Такое чувство, что кровь горит и меня сейчас стошнит, или я потеряю сознание, или… не знаю. А потом я понимаю, что громко кричу. Кричу, но не более.

Я не бью маму в ответ, даже когда по-настоящему больно.

– Ты чаще получаешь фингалы, чем я на тхэквондо – смеется Лиам. – Тебе надо пойти со мной на футбол. Там тебе хоть шлем дадут.

Всю поездку я пытаюсь радоваться средней школе, как радовался все лето. Не получается. В Бирмингеме три начальные школы и только одна средняя. Значит, будет куча новых учеников. Все будут пялиться на мой глаз и гадать, что случилось. Я не хочу, чтобы кто-нибудь узнал правду. Это неприятно. Девочкам повезло, что они могут замазать все косметикой. Если бы такое случилось с кем-нибудь из них, наверное, они просто смогли бы все скрыть, и никто ничего не узнал бы.

На первых трех уроках – истории, математике и английском – мне трудно сосредоточиться. Одноклассники смотрят. Две девчонки в соседнем ряду то и дело передают друг другу записки. Одна из них кивает в мою сторону. Обе хихикают.

Учителя тоже это замечают. Когда я вхожу в новый класс английского, миссис Уинстед замечает дырки в моей обуви, слишком маленькие джинсы, слишком большую рубашку, мой подержанный рюкзак и синяк под глазом. В тот момент она решает, что я ей не нравлюсь. Я понимаю это по ее взгляду – такому же, как у кассирш в магазине. Кончиком пальца она откидывает прядь седых волос и поправляет очки. Затем объявляет классу:

– Никаких драк ни в моем классе, ни за его пределами. Я придерживаюсь политики абсолютной нетерпимости к насилию. Это понятно?

Она говорит это классу, но все время смотрит на меня.

Понятно? Она думает, что от меня одни неприятности. Теперь придется приложить усилия, чтобы доказать обратное. Полный отстой. Совсем не так мне хотелось начать учебный год.

После третьего урока наступает время обеда. Супер, потому что я умираю с голоду. Когда я наконец добираюсь до столовой, там уже успевает выстроиться огромная очередь за едой. Я высматриваю кого-нибудь знакомого. Парочка знакомых находится, но близких друзей нет, так что подойти не получится. Встаю в очередь. Никогда не видел столько учеников. Кто-то говорил, что здесь учится около двух тысяч ребят, но мне кажется, что поменьше. Хотя столиков много – сотня или около того. Найти здесь Лиама – все равно что отыскать монетку в переполненной помойке.

Наконец я его замечаю. Он машет, приглашая за свой столик. Это обнадеживает. Хотя бы буду знать, куда сяду, когда раздобуду еду.

Очередь двигается быстро. Я беру свой пластиковый поднос и протягиваю его перед собой. Работницы кафетерия напоминают мне мою бабушку, маму моей мамы. Она из Мексики. Поэтому, получив от каждой из них по порции картофельного пюре, зеленой фасоли и рыбных палочек, я обязательно говорю: «Gracias»[1].

Беря упаковку шоколадного молока, я вспоминаю, что у меня нет денег на обед. Еще хуже, я понятия не имею, как работает эта программа бесплатных обедов. Желудок сжимается, появляется неприятное ощущение. Я наблюдаю за тремя учениками впереди, надеясь, что один из них знает, как это делается, и я смогу увидеть, как они действуют. Но каждый из них платит наличными. Я оглядываюсь. Повсюду люди. С обедом не улизнуть. Я все равно так не поступил бы. Я бедный, но не вор.

Лицо горит, лоб вспотел. Руки тоже.

Это ужасно. Почему мама не могла дать мне денег? Хотя бы на первый день в школе? Зачем так усложнять?

– Два доллара, – говорит кассирша.

– О, эм… – начинаю я, только не знаю, что сказать дальше. Продолжаю оглядываться, сам не зная почему. Наверное, потому, что все смотрят на меня.

– Милый, два доллара, – повторяет кассирша. Она старая, наверное, лет девяносто. Ее худощавое тело кажется таким хрупким, будто может сломаться. Она щурится из-за толстых очков с запотевшими стеклами.

– Я участвую… ну, вы понимаете.

– Э-э-э?

– В программе. Ну, там, ну, вы понимаете, в том, что…

– Говори громче. Я глуха на одно ухо.

Школьники позади меня начинают негодовать: «Что задерживаешь?», «Давай, чувак», «Я есть хочу!».

Я наклоняюсь как можно ближе к кассирше и говорю:

– Я участвую в программе бесплатных обедов.

– Прости, дорогуша, повтори-ка, – просит она, повернув ко мне ухо.

– Я участвую в программе бесплатных обедов! – рявкаю я. Не специально. Я уже говорил, что иногда злюсь.

– Не нужно повышать на меня голос, – говорит кассирша. Она достает красную папку и начинает листать вкладки. – Как тебя зовут?

Хочется кричать. Ученики позади меня злятся.

Все смотрят на меня.

«Плати и вали, чувак», «Почему он тут столько торчит?», «Я сегодня поем?».

– Как тебя зовут? – снова спрашивает кассирша.

Я пытаюсь произнести свое имя приятным тоном, но не могу сдержать скрежета зубов.

– Рекс Огл.

Старушка облизывает палец перед тем, как перевернуть страницу. Наконец она находит мое имя и ставит напротив него красную галочку.

– Вот так.

Я не благодарю ее. Я хватаю поднос и ухожу как можно быстрее.

Сердце бешено колотится в груди. Ладони вспотели. Легкие сжались так, будто мне не хватает воздуха. В пятом классе со мной такого не было. В школе я всегда чувствовал себя в безопасности от того, что творится дома. Так я ощущаю себя только тогда, когда мама безумствует или Сэм что-то затевает. Я что, заболел, или у меня сердечный приступ, или я схожу с ума? Встряхиваю головой. Я не такой, как мама. Я не сумасшедший. Я могу это контролировать.

Делаю глубокий вдох, затем еще один.

Наконец я подхожу к Лиаму и понимаю, что за каждым столиком всего по восемь мест. Его столик полностью занят. Не могу удержаться и выдаю:

– Ну спасибо, что занял место.

– Остынь, чувак. Я пытался, но