Долгая дорога - Нуры Байрамов

— Да, Энебай была здесь, — сказала она. — Скоро придет. Она сейчас в больнице у Мергена.

В считанные минуты Алмаз оказался у больницы. Он очень обрадовался, увидев Энебай у входа на скамейке. Но Энебай встретила его без особого воодушевления: разговор у них не клеился, Энебай на него не глядела, а наоборот очень внимательно разглядывала плакат — «Чистота — залог здоровья».

— Я слыхала, ты ездил в город, — сказала она. — Почему я ничего не знала? Мне нужны кое-какие книги — ты бы мог их купить там.

— Я много привез. Если тебе какая понравится, возьми себе, — тихо ответил Алмаз. Энебай промолчала. После паузы он спросил:

— А как Мерген?

— Нормально.

— Что решили с путевкой? Дают Мергену?

— Да, весь класс был за.

— Мергену сказала?

— Пока нет, — ответила Энебай и встала. — Да, кстати, насчет Мергена, что он в больнице… Я, на твоей стороне, чтобы ты знал.

Мерген подбрасывал в руке яблоко, когда в палату вошел Алмаз. На тумбочке лежал сверток с фруктами, которые принесла Энебай.

— Есть для тебя хорошие новости, — сказал Алмаз, широко улыбаясь. Мерген посветлел и приподнялся на локте.

— Ну, давай.

— Боюсь, зазнаешься.

— Ну, ты даешь! Ладно, не тяни кота за хвост.

— Хорошо. Ты едешь в Фирюзу, на турбазу.

— Как это еду?

— Помнишь, мы собирали металлолом? Наша школа заняла первое место, а по школе наш класс — первый. На школу дали одну путевку. Теперь она твоя. Так мы постановили всем классом.

— Но Алмаз, если говорить, кто больше собрал, то по справедливости путевка твоя, — дрожащим голосом сказал Мерген.

Образовалась пауза. Алмаз вспомнил, как собирали металлолом. В селе каждый день стоял гвалт. Грохотали связанные веревками или проволокой прогнившие ведра, ржавые чайники, сломанные лемеха и бороны. Во дворе школы набралась огромная куча. Потом Алмаз с товарищами взяли тетради и сели решать задачи. Это не было домашним заданием. Они взвешивали и подсчитывали количество собранного металлолома.

— Делайте что хотите, я не поеду, — обиженно сказал Мерген.

— Главное, что мы все работали, делали одно дело. Не знаю, что тебя смущает.

— Алмаз, а поэты, которые собирались к хлопкоробам, уже приехали? — сменил тему Мерген.

— Должны подъехать к обеду, — сказал Алмаз, поправляя подушку Мергена. — Сегодня все только о них и говорят. Я думаю, это будет очень интересно, будут читать стихи, серьезные и смешные, шутить, рассказывать.

— Вот ведь, а я здесь лежу, — с сожалением сказал Мерген.

Встреча поэтов с хлопкоробами была очень непродолжительной. Поэты говорили в основном о труде и очень мало о литературе. И вступить с ними в беседу оказалось невозможным. Как только они закончили выступление, люди стали собираться на работу.

«Прочитают они свои стихи, а потом спросят: «А не пишет ли стихов кто-нибудь из вас?» И тогда я выйду и прочту свое стихотворение», — думал Алмаз и везде таскал с собой листок из тетради, на котором красивым почерком было выведено недавно написанное им, стихотворение. Оставаясь один, он перечитывал его вслух и даже запомнил наизусть. Но все равно боялся, что растеряется и забудет что-нибудь, когда придет время выйти перед публикой. Жаль, что на той встрече этому стихотворению не суждено было быть извлеченным из кармана. Увидев поэтов, но так и не найдя подходящего момента, чтобы прочесть им свое произведение, он прочитал его Энебай на обратном пути. А затем они стали раскладывать и сушить собранный хлопок.

Вечером Алмаз долго провожал Энебай. Успело стемнеть и вышла луна, когда он сел на велосипед и помчался к себе. Чтобы попасть домой, Алмаз должен был свернуть с дороги и переехать высохший арык по перекинутым через него двум широким доскам. Бывало в темные ночи Алмаз проскакивал мостик не останавливаясь. А сейчас светила луна, и еще с дороги Алмаз заметил склонившуюся у мостика фигуру. Но прежде чем Алмаз свернул к дому, фигура скользнула в густую тень деревьев соседского виноградника.

Алмаз был в возбуждении от встречи с поэтами, заново переживал, что ему не удалось прочесть свое стихотворение — одним словом, был слишком погружен в свои мысли, чтобы мелькнувшая в тень фигура могла бы его встревожить или насторожить. Передним колесом он въехал на мостик. Теперь он уже видел двор, в котором был разведен огонь: значит Артык недавно пришел с работы, и мать готовит поесть… Вдруг доска под Алмазом ушла вниз, и он сам полетел в овраг. Будто кинжалом его ударило в спину и он потерял сознание.

* * *

После визита к больному Мергену Исмаил мулла совсем потерял покой. Стихи Алмаза совершенно вывели его из равновесия. По словам Энебай, он целый день ходил мрачный, ворчал, стал плохо есть и плохо спать.

— Имени Алмаза при мне называть не смейте. Надо же… Змееныш! Что же люди теперь будут говорить? Наказать! Пресечь! — выкрикывал он время от времени. Если он видел, что дети смеялись, ему казалось, что смеются над ним. Если двое о чем-то беседовали, он думал, что говорят о тех стихах.

Известно, что Исмаил пытался найти Алмаза в тот злосчастный день. Он узнал, что Алмаз поехал в поле, в стан бригады, и отправился за ним. Встретиться им не привелось. Зато Исмаилу пришла в голову коварная мысль, когда он разглядывал дом Огультач, непринужденно прогуливаясь перед ним по дороге. Да, мостик был для него находкой. Две доски перекрывали достаточно глубокий овраг. «Эх, был бы овраг еще метров на десять глубже», — думал Исмаил. «А снизу бы еще торчали заостренные железные прутья!» Но, видимо, несмотря на то, что глубина оврага не соответствовала воображению Исмаила, он считал возможным привести свой план в исполнение.

Конечно, если — бы вызвать милиционеров, они бы, возможно, нашли следы преступления. Если бы… Но, во-первых, сразу не было ясно, что последствия падения и ушиба будут столь серьезны. Это не только не было ясно — этого никто и предполагать тогда не мог. На ушиб спины обратили внимание очень не скоро. Врачей куда больше беспокоило легкое сотрясение мозга.

Все это выглядело самым обыкновенным несчастным случаем. Хотя Алмаз и говорил, что видел какую-то тень перед мостиком, он и сам с трудом мог представить себе, что это был человек старше его по меньшей мере вчетверо.

А по прошествии некоторого времени доказать вину Исмаила муллы стало вообще невозможно. Энебай, между тем, говорила, что утром следующего дня ее дед проснулся в очень благодушном настроении. Речи его стали сладкими: «Энебай, внученька моя, свет очей моих, радость моя», —