Долгая дорога - Нуры Байрамов

— Зачем нужно было ссориться с Исмаилом муллой, — упрекала меня мать. — Ему подчиняются джины. Он еще мальчиком мог заставить воду течь вспять. Ведь он мог бы нанести порчу на тебя, наслать злого джина, который высосал бы жизнь из твоих ног.

«Вот ведь странное совпадение какое», — думал я, и мне делалось больно от этой мысли. — Словно действительно он мне отомстил».

— Мама, дорогая, поверь мне, нет здесь ни колдовства, ни посторонней силы. Просто несчастный случай, — пытался я успокоить мать, но напрасно. Она была убеждена в могуществе Исмаила.

На четвертый день ко мне зашла Энебай, и я попросил ее сходить за врачом. Приехал на машине Хырслан Нурлыев. Несколько дней я провел в сельской больнице. Как-то в палату пришел Хырслан и сел рядом на стул. Лицо у него было грустное, и он долго молчал.

— Придется тебя отвезти в Мары, дружок. Ничего не поделаешь.

Меня охватило волнение.

— Скажите правду, что со мной? Не надо ничего скрывать.

— Ну, у тебя легкое сотрясение мозга, это ты уже знаешь. И что-то неприятное с позвоночником. Вещи, может, и серьезные, но не страшные. До свадьбы заживет. Пусть посмотрят в городе, у них есть рентген и многое другое, чего у нас нет.

Из окна «скорой помощи» я смотрел на места, где играл и бегал, на поля, где в прошлом году сеяли кукурузу. Мне хотелось взлететь с птицами, оказаться высоковысоко и сверху увидеть весь мой колхоз.

Машина оказалась на мосту через реку: неподалеку у брода стояла девушка и махала рукой. Мне показалось, что это Энебай. Да это она и была. Откуда-то взялись слезы — мне было очень грустно.

Наша больница была уютнее, чем городская. Но в той было больше врачей, сестер, больше больных, больше обследований, анализов, лекарств. И больше страданий. Первые дни я стеснялся спрашивать у незнакомых врачей, как мои дела. Но потом спрашивал у каждого. Отвечали мне все примерно одно: «Скоро поправишься».

Шли дни, но человек, который должен был скоро поправиться, почему-то не поправлялся. Может быть, разные врачи не сумели друг с другом договориться, и от этого лекарства не помогали.

Когда мать и Артык приехали в город навестить меня и узнали, что улучшения нет, они очень встревожились.

— Не показать ли его опять Исмаилу мулле? — говорила мать. — Может быть свозить Алмаза на святое кладбище?

— Мама, — возражал я, — вот поставят мне точный диагноз — тогда быстро вылечат.

Но месяц в городской больнице ни к чему не привел. Я не только не встал на ноги, но еще больше исхудал, прямо кожа да кости, и таким меня привезли домой. За мной приезжали Артык с Мергеном.

Из машины на обратном пути мне были видны широкие полосы хлопчатника, а за ними, подальше, хлопкоуборочные машины. В эту страду мы договорились, что нас научат ездить на тракторе. Кто знает, может, мои друзья уже ездят.

Пока я лежал в больнице, меня мучила одна мысль. Окажись кто-нибудь из одноклассников в таком же положении, как я, я бы бабочкой кружил вокруг него. Почему же другие, кроме Мергена, не интересуются мной? Может, меня забыли? А учитель литературы, который по своему предмету спрашивал меня каждый день, когда я ходил в школу? Может, он ушел из нашей школы? А Энебай?

Много, «почему» я привез из больницы. Ответ на них можно было найти только среди своих односельчан.

Чем ближе я подъезжал к родным местам, тем большая слабость охватывала меня. Мне захотелось плакать при виде мест, где я прежде играл. Артык с Мергеном уложили меня на матрац и понесли в дом. В этот момент я увидал Исмаила муллу. Он шел по улице, упираясь в землю крючковатой тростью. Я вздрогнул.

— Живы, здоровы ли? — спросил он. — Взывайте к аллаху. Без слова аллаха и былинка не шелохнется.

Все замерли, и никто не сдвинулся с места, пока он не скрылся из глаз.

Вечером пришла Энебай. Я, видно, настолько плохо выглядел, что она не сразу смогла заговорить.

— Ну, как поправляешься? — едва слышно спросила она.

— Всему свое время, Энебай, — ответил я.

У порога столпились соседские дети. Они ничего не понимали. Толкались, стараясь увидеть меня; один смеялся, другой вскрикнул: «Ой, ты мне на ногу наступил!» Мать угостила их всех печеньем и теперь пыталась выпроводить из дома.

— Идите, поиграйте на улице, — говорила она.

— Эти страдания Алмазу, наверное, послал Аллах, — говорила мать Энебай. — Каждый должен испытать то, что ему предписано судьбой. И в определенный день он поправится.

— Как в школе? Что нового? Учителя прежние? — спросил я у Энебай.

— Учитель по литературе новый, — ответила она. — Мы уже собирались всем классом в город, к тебе, но ты сам приехал…

— Спасибо, что вспомнили…

Энебай зарделась. Мне показалось, что она повзрослела и стала еще краше. Черный платок с зеленой расцветкой был ей очень к лицу. Платье из кетени ей тоже очень шло. А родинка, выступавшая черной точкой на лбу, делала ее похожей на индийских девушек из кино.

Мать едва ли догадывалась о том, что происходило в наших сердцах. Ей хватало своих забот. Зима для нашего дома должна была обернуться бедой. Через месяц раздадут на топку стебли хлопчатника. Где еще взять дрова? Артык уходил на рассвете и приходил ночью, я теперь не помощник: забота о дровах упала на плечи моей несчастной матери.

— Ну, будьте здоровы, Огультач-эдже, — сказала Энебай, поднимаясь. Мне хотелось попросить ее остаться еще немного, но мать опередила меня.

— Спасибо, что пришла, уважила, дочка. Да обойдет беда твой дом.

Когда Энебай была уже у дверей, я ее остановил:

— Энебай, постой, — сказал я. — Еще в городской больнице я написал письмо одноклассникам, но не отправил. Тебе не составит труда прочесть его ребятам?

— Давай сюда, — сказала Энебай и подошла ко мне. Я достал из-под подушки конверт и вручил ей. Она молча взяла письмо и, не проронив ни слова, вышла.

…По правде говоря, перед возвращением из городской больницы у меня было такое чувство, что лучше умереть, чем возвратиться калекой. Я уже оставил надежду выздороветь.

И врачи, и сестры меня утешали, успокаивали.

— Будешь ходить, бегать, прыгать, только не торопись.

Я не маленький мальчик. Я других никогда не обманывал, мне не нравится, если меня обманывают, и себя обманывать я тоже не хотел. И я стал думать о самоубийстве. Если бы ноги меня слушались, я бы мог броситься под поезд или в реку. Как покончить с собой, если не можешь