Лоскутный мешочек тетушки Джо - Луиза Мэй Олкотт

Настояв, чтобы я звала его Варьо, как мама, он превратился в вечного моего спутника, откликавшегося на любое мое желание, занимался со мной французским, и недели, которые я прожила в пансионе, стали для меня благодаря пленительной дружбе с ним замечательным временем.

От наших уроков оба мы получали огромное наслаждение. Я помогала ему с английским, и, благодаря огромному его интересу к свободной Америке, а также настойчивому стремлению как можно больше узнать о нашей войне, языковой барьер между нами достаточно быстро рухнул. И хоть говорили мы – он по-английски, а я по-французски – по-прежнему довольно коряво, это не мешало нам прекрасно ладить и понимать друг друга. Больше того, Варьо в языковых успехах меня значительно обошел, и ему все реже приходилось хлопать себя с досадой по лбу, восклицая: «Ах, я идиот! Нет во мне сил одолеть этот зверь английский!» Он смог найти в себе силы и месяц спустя прибавил к пяти известным уже ему языкам еще один.

Игра его на фортепьяно пленяла весь пансион. Он часто давал нам концерты, иногда в четыре руки с мадам Тейблин, немолодой, коротко стриженной женщиной в платье мужеподобного кроя, галстуке и воротничке, смахивающей на образ святой Цецилии. К музыке оба они относились страстно, по мере игры все сильней вдохновлялись. Банкетки под ними поскрипывали, пламя свечей в канделябрах, танцуя, ложилось бликами на их лица, а четыре белые руки, носясь по клавиатуре, дарили слушателям чарующие звуки. Восторг мой иногда доходил до той степени, когда исполнители и рояль словно перестают существовать и кажется, будто волшебные мелодии, сама гармония нисходят на тебя прямо с небес.

Озеро Леман никогда после не было для меня столь прекрасно, как во время наших с Ладди блужданий по его берегам или катаний по волнам в лодке. А до чего хорош был залитый солнцем сад при старом шато. Сколько чудесных планов мы с Ладди строили там. Я снова наведалась туда в прошлом году, но волшебство исчезло без моего мальчика, с его музыкой, очарованием и трогательной преданностью долговязой старой деве, которую он упорно именовал своей «маленькой мамочкой», на что та отвечала ему любовью полудюжины бабушек, вместе взятых.

В садах распустились тогда морозники, называемые еще рождественскими розами, и к каждому обеду Ладди не забывал приготовить мне букетик. А вечера редко обходились у нас без откровений, которыми мы обменивались в моем уголке гостиной. До сих пор храню стопку веселых его записочек. Я находила их подсунутыми под свою дверь. Он называл их набросками к главам великой истории, что мы с ним вместе потом напишем. Романтические записки, азартно проиллюстрированные выразительными картинками.

Все это было прекрасно, но, увы, незаметно подкралось время моего отъезда в Италию. Мы, бодрясь, назначили встречу в Париже, хотя оба на самом деле подозревали, что вряд ли когда-нибудь снова увидимся. Ладди не слишком рассчитывал пережить зиму, а я полагала, что он меня скоро забудет. Когда мой мальчик, целуя мне на прощание руку, с наигранной беззаботностью произнес: «Бон вояж, моя дорогая маленькая мама! Заметьте, я не сказать „прощай“, а только „до встречи“», – я заметила в его глазах слезы.

А затем экипаж унес меня прочь, задумчивое лицо его исчезло из виду, и мне осталось на память лишь крохотное пятно на перчатке, там, где на нее упала его слеза.

Шесть месяцев спустя, когда поезд мой подъезжал к Парижу, я боялась мечтать о встрече в этом большом, беззаботном, веселом городе с моим Варьо и все же очень надеялась на нее. «Есть ли хоть крохотный шанс, что этому суждено случиться?» – размышляла я, даже в лучших своих предположениях не в силах предоставить себе, насколько скоро сбудется мое чаяние. Сбитая с толку, усталая, охваченная тоской по дому, я протискивалась сквозь толпу пассажиров, хлынувшую из вагонов на платформу вокзала, когда вдруг заметила, как кто-то, высоко воздев руку над головой, размахивает сине-белой фуражкой. Он первый увидел меня. Лицо его просияло. Миг спустя Ладди уже стоял рядом, так сердечно сжимая мне руки, что от моей тоски по дому не осталось следа.

– Ага! Вот маленькая мама, которая даже не думать о встрече новой с плохим своим сыном! Да! Я ужасно рад устроить вам этот отличный сюрприз, сразу как вы приехали утомленно в такое вот королевство шума. Отдайте мне свой билет, и я, по-прежнему вам слуга покорный, пойду за поиском ваших чемоданов.

Он получил мой багаж, усадил меня в карету, и, когда мы лихо покатили прочь, я поинтересовалась, каким образом удалось ему столь неожиданно меня встретить. Варьо с победоносным видом мне объяснил. Никакой неожиданности. Зная, где я собиралась остановиться, он постоянно туда наведывался, пока хозяйке отеля не стал наконец известен день моего приезда. Так вот и смог он с поистине мальчишеским азартом преподнести мне «отличный сюрприз».

Я, радуясь его веселью и более здоровому виду, спросила:

– Вам лучше?

– Моя очень искренняя надежда, что да. Зима была ко мне добра. Кашляю я гораздо меньше. Крохотная надежда. Нельзя прогонять ее грустью. Поэтому я ее берегу с веселым лицом. И есть сила работать. Даже малость скопил у себя в кошелечке. Достаточно, чтобы в последний путь за свой счет отправиться, если вдруг снова ухудшусь до скорой кончины.

Я, не желая о таком слышать, торопливо его заверила, что он выглядит до того хорошо, словно вдобавок к здоровью неожиданно получил огромное состояние.

– Так и есть, – засмеялся он, отвесив изысканнейший поклон в мою сторону. – Вы появились, и это праздник. И друзья мои здесь со мной. Юзеф и Наполеон. Бедные как церковные мыши – так вы, кажется, говорите про всяких таких, но очень храбрые. И мы вместе весело совершаем каждый свою работу.

Я спросила, найдется ли у него время стать моим гидом. Он, подскочив от избытка чувств на сиденье, объявил, что как раз собрался устроить себе небольшой отпуск, так что мы с ним совершим множество интереснейших, очаровательных и веселых экскурсий. Ничего лучшего я не могла себе и представить, так как за краткое время, которое проведу здесь, хотела по возможности ближе свести знакомство с замечательным этим городом.

Довезя меня до гостиницы и устроив там, он, окрыленный ближайшими нашими планами, беспечно направился на противоположный берег реки, где, как я потом обнаружила, жил в очень скверном месте. А на следующий день начались самые прекрасные две недели за все годичное мое путешествие.

Ладди пришел ко мне ранним утром, подчеркнуто элегантный, в новой шляпе и новых желтых перчатках из кожи буйвола, и был немало позабавлен докладом коридорного, сообщившего мне, что прибыл мой взрослый сын.