Тогда взрослели рано - Наталия Васильевна Ермакова

– Вадик, по-моему, он дерзит! – Борька посмотрел на своего великовозрастного приятеля.

– А мы его мигом отучим! – Ухмыляясь, тот стал подходить к Елисееву.

И тот увидел, как в руке соперника блеснуло лезвие ножа. Настоящего, бандитского, с выкидным лезвием. Верзила, судя по всему, был из тех, кто слов на ветер не бросал и действовал по принципу: вынул нож – режь. И Пашка это почувствовал. Он с усилием наступил на край трубы – та подскочила…

Вадик даже не успел глазом моргнуть – Пашка изо всех сил ударил его этой трубой по запястью. Парень охнул и выронил нож.

– Вот гад! – завыл он, держась за руку. – Руку мне сломал! Борька, Тимоха, что вы, гады, рты раззявили?

Борька попытался было броситься к ножу, но Елисеев опередил его, мигом наступив на рукоятку:

– Стоять!

Видя, что ситуация развивается не по задуманному сценарию, Тимоха, самый мелкий из нападавших, дал дёру. Пашка свистнул, глядя ему вслед. Вадик, воспользовавшись паузой, сделал попытку поднять нож здоровой рукой, но Пашка предостерегающе крутанул трубой перед его носом:

– Может, для симметрии и другую руку тебе укоротить?

Верзила, морщась от боли, отскочил в сторону. Елисеев поднял нож, закинул трубу за высокий забор и направился к братцу Любы, не сводя глаз с Вадика. Борька, обескураженный столь неожиданным поворотом, стал пятиться. Пашка убрал лезвие ножа, сунул его в карман, а правой схватил Борьку за грудки.

– Я вижу, с первого раза ты ничего не понял. Придется – для особо «понятливых» – объяснить еще!

И Пашка, как и в первый раз, ударил Борьку в солнечное сплетение и добавил еще – ребром ладони по шее.

– Теперь понял?

Борька, корчась от боли, закивал.

– Больше объяснять не надо?

Борька замотал головой.

– Ну как скажешь.

– Нож отдай, гад! – Вадик с ненавистью смотрел на Елисеева, придерживая правую руку левой и морщась от боли.

– Обойдешься. Это мой боевой трофей.

37

Лидия Николаевна надеялась, что Пашка вернется и ей не придется объясняться с его мамой. Но в десять часов вечера пришлось идти к Елисеевым.

– Здравствуйте, Елена Константиновна! – учительница зоологии вошла в сени.

– Лидия Николаевна, беда у нас! Паша пропал. Ума не приложу где…

– Он в Шадринск уехал. Просил сказать вам, если до вечера не вернется.

– В Шадринск?! – охнула Елена.

– Там что-то случилось с одной девочкой. Что именно, я не знаю, но ваш сын сказал, что иначе он поступить не может.

Елена была настолько ошеломлена словами коллеги, что некоторое время молча смотрела на нее, пытаясь осознать и принять услышанное. Наконец к ней вернулся дар речи:

– Лидия Николаевна! Вы же взрослый человек, учитель. В школе с детьми работаете! Почему же вы не остановили Павла? Почему сразу мне не сказали?

– Почему? – Муромцева внимательно посмотрела на Елену. – Если он поступил именно так, значит, другого выхода у него не было. И никто бы его не остановил: ни вы, ни я, ни кто-либо другой. Он уже может принимать самостоятельные решения и нести за них ответственность.

– Но вы не могли не понимать, что тут, у нас дома, творится, что мы не находим себе места, сходим с ума… Я все село перебаламутила, всех его друзей. Он же еще ребенок.

– Павел сказал мне, что сделает все от него зависящее, чтобы вернуться домой сегодня. Стало быть, просто не смог.

Лидия Николаевна дотронулась до руки Елены, посмотрела ей в глаза:

– Ваш сын – очень хороший, добрый человек. И он давно уже не ребенок. Во время войны дети взрослеют быстро.

38

Когда Пашка прибежал к условленному месту на вокзал, часы показывали две минуты двенадцатого. Он видел, как дядя Миша и дядя Семён, налегая на ручку, едут в сторону Далматова. Пашка окликнул их, да разве ж услышат!

Он вытер рукавом пот со лба, сел на скамейку и стал думать, как ему быть дальше. Пытаться дойти до Далматова по шпалам? Какое там! А если попробовать забраться в проходящий мимо поезд? Они с Мишкой несколько раз заскакивали в теплушку на ходу. Это не так уж трудно, если поезд идет медленно.

Где-то через полчаса мимо платформы промчался на большой скорости товарняк. Заскочить на ходу в этот состав было невозможно.

Похолодало. Елисеев, обхватив себя руками, сидел на скамейке. Незаметно для себя он задремал. Проснулся от того, что кто-то больно ударил его по плечу. Пашка вскочил. Первой мыслью его было, что это Борька или Вадик. Но оказалось, что его задел чемоданом один из пассажиров, выходивших из подошедшего к станции поезда, следовавшего в сторону Далматова. Люди шли по платформе, громко разговаривая и толкаясь.

Когда Пашка окончательно очнулся, поезд уже тронулся: стоянка в Шадринске была всего три минуты. Недолго думая, он бросился догонять состав, схватился рукой за поручень и вскочил на подножку.

39

В начале седьмого утра к дому Елисеевых подъехала почтовая телега. Михалыч слез с нее и разбудил крепко спящего на сене Пашку:

– Ваше благородие, извольте вставать!

Пашка открыл глаза, поднял всклокоченную голову. Он не сразу сообразил, где находится.

– Мешок свой не забудь! – Михалыч передал мальчишке его вещи.

– Спасибо вам!

– Н-н-но, любезная! – Возница тронул вожжи, и лошадка послушно покатила по дороге, ведущей в Уксянку.

Дед Иван как раз собирался идти на конюшню, но, услышав скрип колес и голоса на улице, вышел на крыльцо дома.

– Здоро́во, Пашка! – Он крепко пожал руку внука. Усмехнулся: – Устроил ты переполох. Ох и влетит тебе от матери!

– Здравствуй, дед! Ничего, я привычный.

– Два часа тебе, чтобы поспать. А потом дуй на конюшню. Дел полно.

Елена заснула в четвертом часу утра, когда уже начинало светать. Ее одолевали мысли о сыне и дочери. Сейчас она крепко спала, отвернувшись к стене.

Пашка быстро и почти бесшумно разделся, лег в постель и тут же провалился в сон.

Когда мать проснулась, она сразу же увидела крепко спящего сына, а затем – чашку Фарфоровой Девочки, стоявшую на подоконнике, рядом с его кроватью.

Елена смотрела на сына и думала о том, что он очень быстро, как-то незаметно для нее повзрослел. Это ее и радовало, и заставляло волноваться. Огорчало то, что за бесконечными школьными заботами и домашними делами она не уловила вот этот переход Пашки от поры детства к юношеству. Тот чем дальше, тем больше становился для нее непроницаемым. Елена оказалась к этому не готова.

Ее тревожило то, что сын решился на такую дальнюю поездку и доверился не ей, матери, а постороннему человеку. И в