Долгая дорога - Нуры Байрамов

И действительно, у арыка рос один-единственный тополь, вернее тополек. Прошлой весной его посадили женщины.

Запыхавшись, прибежали мы к тополю. Он раскачивался на ветру, и листва его шелестела, как струны дутара. Маленькая незнакомая мне птичка сидела на макушке тополя. Она заливалась песней и не обращала на нас внимания. А мы чувствовали себя злодеями, которые готовы убивать и грабить, хотя сами этого не хотят.

Мы подошли совсем близко, птичка продолжала петь. «Неужели кроме этого тополя здесь ничего нет? — подумал я. — Неужели надо его ломать?» Да, кроме камыша и колючки вокруг не было ничего. А на тополек и смотреть было больно.

И тут издали раздался новый вопль бригадира. Хриплый, истошный. Он был страшен.

— Убью! Не принесете палку — убью! Шевелитесь!

Выхода не было. Втроем мы нагнули тополек. Но он, бледный склонился до земли, но даже не треснул. А голос Аннамурада был все страшнее и ругательства все более гнусные.

— А что, если гнуть в сторону арыка, до его дна, — предложил Аман и, спрыгнул в арык. — А ну, теперь гните сюда, ко мне.

Опять не получилось. Мы били тополь ногами, прыгали на нем, гнули в разные стороны. Он не поддавался; будто он не деревце, а веревка, свитая из козьей шерсти.

Аман посмотрел в сторону Аннамурада и, увидев, что тот направляется к нам, в отчаяньи вонзил зубы в тоненький ствол.

Он зубами содрал кору и начал рвать древесные волокна. Я удивился его находчивости. Только вот Аман или сломал зуб или поранил десну. По белому стволу тополя потекла струйка алой крови. Я глянул туда, где был бригадир. Он остановился, сделал несколько шагов в сторону и задержался там, где я посадил семечки. Хотя я и почувствовал что-то недоброе, все же хотел было успокоить Амана, сказав ему, что Аннамурад задерживается. Но Аман все равно не услышал бы меня, потому что в страхе расправы над собой он расправлялся со смертельно раненым деревцем. По белому телу тополя струилась кровь моего товарища.

Торопливо подбежал Сапар. Он отыскал черенок разбитого глиняного кувшина и совал его Аману. Они стали трудиться вдвоем. Сапар острым концом черенка старался разрезать стволик. Тополь начал сдаваться. Мы стали выкручивать ствол, как выкручивают руку. Наконец мы победили и побежали к бригадиру. Он стоял невдалеке от нас. Он улыбался. Не дай бог увидеть его улыбку во сне, эти желтые зубы и мутные глаза.

— Что вы там валандались? За то, что вы меня заставили так долго ждать, вы получите от меня сполна.

Экзекуция была обычной. Он рвал наши уши, как мы рвали ствол тополя.

— Идите за мной!

Аннамурад стоял на плотном песке, граничащем с хлопковым полем. Вокруг него, может быть из-за близости арыка, буйно росли неприхотливые растения пустыни с зелеными, хрупкими стеблями, готовыми обломиться от самого слабого прикосновения. Мы, ступая по только что раскрывшимся макам, подошли вплотную к Аннамураду. Его лицо было бледно-серым, словно облака, готовые вот-вот разразиться снегом.

— Кто из вас посмел посадить семечки на хлопковом поле?

Мы стояли, опустив головы, мы знали, что нас ждет, если мы промолчим и что будет тому, кто сознается.

— Я посадил, — выдохнулось из меня холодом.

И тут случилось неожиданное: бригадир схватил за ухо не меня, а Амана и потащил его ко мне.

— Хватай за уши, говорят тебе! Хватай и крути на меня. Аман стонал от боли, но приказа не выполнил. Это еще больше взбесило Аннамурада. Он сильнее закрутил ухо Амана. Из глаз Амана ручьем текли слезы.

— Хватай за уши, говорят тебе! Хватай и крути так, как я тебе! Хватай, говорят тебе!

Аман сдался. Он схватил мое ухо. А потом видимо забылся, сильно закрутил ухо. Я стерпел. Но стерпеть то, что случилось позже, у меня не было сил, я заплакал.

Аннамурад поволок нас туда, где пробивались ростки будущей бахчи. Он, покраснев, как вареный рак, кричал:

— Они паразиты! Они пьют воду, предназначенную хлопчатнику! Понятно вам?

Мы молчали.

Аннамурад выдернул все ростки до единого, и стал топтать их ногами, а смотрел он не себе под ноги, а на нас.

Потом он повел нас к тому месту, где стоял раньше.

— Эй, ты, Нургельды! — обратился он ко мне. — Видишь вон ту нечисть? Бей его палкой!

Я посмотрел в ту сторону, куда он указал рукой. В тени большого куста лежало чудовище, похожее на маленького крокодила или на огромную, с кошку величиной, ящерицу. Чудовище это глядело на нас холодными глазами, маленький язычок дрожал и казался ядовитым, как змеиное жало.

— Что испугался?! Еще называешься мужчиной! — сказал Аннамурад и направился ко мне. Я в испуге сделал шаг к чудовищу и взмолился:

— Укусит же..

— Дурак ты! — Аннамурад оскалил желтые зубы. — Смотрите на этого труса! Это же ведь варан! Разве вараны кусаются? Бери палку и бей его!

— Если не кусается, зачем же бить его? — спросил я, стоя уже с палкой в руке.

— Его надо бить. Потому что он сосет коз, — сказал Аннамурад и будто успокоившись, сел на белый, чистый песчаный холмик. — Если хотите сами пить козье молоко, надо убивать варанов.

— Здесь же нет коз! — сказал я, обрадовавшись, что нашел убедительный довод.

— Ты, пес шелудивый! — встал Аннамурад. — Бей, говорят! И вы, сопляки, еще не знаете, чем больше варана бьешь, тем лучше он себя чувствует. Сейчас вы сами увидите.

Он вырвал из моих рук палку, подошел к варану и начал бить его, что есть силы. Я зажмурился и стоял так, пока не почувствовал острую боль. Это Аннамурад ткнул меня в живот палкой.

— Теперь твоя очередь!

Я направился к варану. Думал, что он уже разрублен на куски, но варан был жив, он лежал с сильно раздутым животом, мне послышалось, будто он стонет.

— Бей, что стоишь! — Аннамурад навис надо мной.

Я поднял палку. Руки тряслись, и я тут же выронил ее.

— Бей!

Я подобрал палку и осторожно опустил ее на варана.

Аннамурад прошипел:

— Бить человека, пожалевшего варана — святое дело — говорил мой отец. Теперь не обижайся на меня!

Я помню, как он вырвал из моих рук палку, помню боль в спине от первого удара. А когда я очнулся, то увидел, что лежу недалеко от варана.

Что толку описывать новые издевательства, ведь горя не убудет если его разделить с другими. Или будет?

Короче говоря, в довершение всего построил нас Аннамурад, велел растопырить ноги