Долгая дорога - Нуры Байрамов

и протащил под нами полудохлого варана на длинной веревке. Только тут он успокоился. Самодовольно улыбаясь, словно совершил великий подвиг, он лихо сдвинул на лоб свою облезлую папаху и лёг на землю, устремив взор в небеса. Значит, правда, понял я, он считает, что у него нет детей от того, что когда-то между его ног пробежал варан. Теперь он думает, что и мы обречены на бесплодие. И он рад.

Однако лежал бригадир совсем недолго и встал угрюмый.

— Мы тут немного повеселились, пора и за работу! Я отмерю вашу норму, если не управитесь до вечера — будете работать при лунном свете.

Аннамурад ушел в село. А мы побежали к варану. Он лежал в сухой соломе неподвижно, но был еще жив. Мы присыпали его рапы сухим песком. А я подумал: «Если он пьет козье молоко, значит выпьет и коровье. Завтра принесу ему».

Вернулся я домой заполночь, перед сном отыскал бутылку, чтобы утром набрать молока для варана, вымыл ее.

На завтра, придя на прополку, мы сразу пошли к варану. Смотрим, а его уже нет. Аман сразу же пришел в отчаянье.

— Так и знал: его сожрали шакалы…

— Как же шакал может его съесть, сам подумай… — хотел я его переубедить.

Но Аман стоял на своем:

— Шакал может сожрать варана. Он змею-то ест за милую душу, а варана тем более!

Как бы там ни было, я решил поискать нашу общую жертву в ближних окрестностях. Аман был против, он боялся, что придет бригадир и тогда нам всем несдобровать.

Искать варана я пошел один. Откуда я взял, что след его должен походить на след змеи. Я всматривался в полосы на песке, но видел только следы сусликов и ящериц. Варана я увидел неожиданно. Он стоял возле старой, обвалившейся норы. Я побежал к нему. Варан приподнял хвост и ударил им по земле. Это означало, что он готов к обороне. И тут я заметил, что кончик его хвоста оторван. Да это был он, но сегодня он был не таким жалким как вчера. Он грозно шипел и бил хвостом по песку. Я подошел к нему вплотную, сел на корточки, откупорил бутылку с молоком, протянул ее к пасти варана.

Он отвернул морду. Молоко пролилось. Почувствовав запах молока, он с опаской повернул голову ближе к бутылке. Я начал вливать ему в пасть молоко из бутылки. В это время я услышал голос Амана:

— Нургельды, спасайся!

Я поднял голову и увидел Аннамурада. Он шагал ко мне и в походке его было что-то, отчего я сразу же бросился бежать. Несколько раз я менял направление, чтобы избавиться от погони. Но Аннамурад гнался за мной и по пескам и по хлебному полю. Отстал он только тогда, когда мы оба увидели полевой стан.

Дурды-ага

1

Даже далеко оторвавшись от Аннамурада, я продолжал бежать. Я спешил дойти до места, где женщины жали хлеб. Вообще здесь, на хлебном поле во время жатвы и обмолота были почти все взрослые колхозники, потому-то мы, младшие, и оказались во власти этого бешеного верблюда. Ребят старше меня на два-три года, гордо ходивших по — селу с перекинутыми через плечо плетьми и уздечками, я встречал в селе по утрам. Они гордились тем, что работали на обмолоте. Я решительно свернул к току. Однако на току в этот час был один только слепой колхозник Дурды. Со стороны никто бы и не понял, что он слепой, так ловко он ровнял вилами края стога.

— Эссалом алейким, Дурды-ага! — сказал я.

— Валейким эссалам.

— Бог в помощь!

— И тебе также, — облокотившись о черенок вил и поглаживая бородку. — Дурды-ага думал о чем-то. Как я потом догадался он хотел узнать меня по голосу, поэтому он захотел еще услышать мою речь.

— Почему не говоришь: да прибудет к стогу? Или ты не знаешь, что так надо говорить?

— Я и не знал, Дурды-ага! — признался я.

— Значит, ты из родни Эсеновых, — определил Дурды-слепой и точно назвал имя моего деда. — Ну как, приходят от отца письма?

А этот вопрос свидетельствовал о том, что он догадался, чей я сын.

— Только одно письмо получили. А больше нет…

— Говорят, сбили спесь с немцев-то, — сказал Дурды-ага и начал двигать вилами. Я дивился тому, как этот абсолютно слепой человек ходил из села на ток и работал здесь наравне со зрячими. — Дурды-ага, давайте я вам помогу, — предложил я.

— Я вижу, ты молодчина, — сказал Дурды улыбаясь. Его круглое лицо засветилось. — Вон там в шалаше стоит кувшин в холодке, принеси его мне.

Я вошел в шалаш, а выходить было неохота. До того там было чисто и прохладно, уютно, что так и хотелось растянуться на кошме. Я отнес кувшин, стоявший под мокрой мешковиной. Он приподнял кувшин и, нагнув его к себе, пил воду большими глотками. Вода лилась ему за ворот и это нравилось Дурды-ага.

— Теперь, сынок, что намерен делать?

— Не знаю.

— А так ходил на прополку?

Мне очень хотелось рассказать ему об издевательствах Аннамурада, но что может сделать слепой и добрый человек против злого и зрячего.

Дурды-ага поглаживая бородку, подставив лицо под солнечные лучи, потом улыбнулся и протянул мне кувшин.

— Усидишь на лошади? — коротко спросил он.

— На ишаке катаюсь…

— На лошади не то, что на ишаке. Править лошадью в десять раз легче, — сказал он, ободряя меня. — Ты подожди здесь, пока придет председатель. Он разыскивает двух лошадей; если нашел, ты будешь правит ими. Вот-вот он уже должен подойти. А ну оглянись, не видать всадника?

Никакого всадника вокруг не было.

— Еще не видать, Дурды-ага…

— Ты ведь знаешь нашего нового председателя? Вместе с твоим отцом уходил он на войну. Потерял там ногу…

— Дурды-ага, если две лошади, то обеими я буду править или еще нужен будет мальчик? — спросил я, думая об Амане и Сапаре. Вот бы вызволить их из лап Аннамурада.

— Да нет… — улыбнулся Дурды-ага. — Две лошади ходят в одной упряжке и одному мальчику править ими не трудно. А потом я же рядом с тобой, будем меняться, — сказал Дурды-ага, подумав, что я боюсь не справиться.

— Я молотить не боюсь. Только вот на прополке остались Аман и Сапар..

— Когда народ плачет, черту радость — говорят старики. Джигиты на войне, а он возомнил себя ханом над малыми детьми.

Он не назвал Аннамурада по имени, но говорил о нем. И откуда ему все известно.

В обед, когда мы с Дурды-ага пили чай, к нашему